Сентябрь - Мехмет Рауф

вокруг все оригинальны и неповторимы. Но на деле – до тошноты однообразны. О Всевышний, до чего же однообразны! Лица настолько одинаковы, что вся эта жизнь – словно вылеплена из показной подделки, из холодной, желчной имитации… Ни капли искренности, ни грамма душевности. Каждая встреча – это соперничество, борьба, вражда. Ты пожимаешь эти руки, но вместе с этим ты не уверен, что ее хозяин не подставит тебя при первом же удобном случае. Ты слышишь голоса, не знаешь наверняка, что за твоей спиной этот голос не разразится самыми подлыми, самыми несправедливыми смешками и клеветой. Лицемерие, высокомерие, самовлюбленность, эгоизм… Под властью этого волчьего голода все лица искажены, все взоры замутнены. Здесь успех одного возможен лишь тогда, когда другого растоптали. Зависть и злоба… Никто никого не уважает. Все – от одежды до произношения французских слов – становится поводом для издевок и насмешек. И на этих вечно лживых неестественных лицах глаза усмехаются над губами, губы – над подбородком… Короче говоря, мерзость одна.

– Тем не менее, – сказал Сюрейя, пытаясь разрезать мясо. – Ты не можешь отрицать, что женщины там прекрасны!

– Да, особенно когда они идут по тротуару, то кажутся куклами из магазина… Гуляющие лицедейки театра Бейоглу… Все они такие. Забыли свою настоящую жизнь, как актрисы, и сами лишь играют роли. Если будешь искать их души – лучше уж снаряди экспедицию на полюс, толку будет больше. Знаешь, какие женщины поистине прекрасны? Те, у которых чиста душа. Говорю тебе серьезно, Сюрейя. Цени свое счастье.

Сюрейя искоса взглянул на раскрасневшуюся Суад. Их взгляды встретились, и они долго молча смотрели друг на друга.

– Ах, если бы все были такими, такими счастливыми! – сказал про себя Неджиб, вставая из-за стола. Если бы он находился в другом месте, это его пожелание выглядело бы глупо и смешно. Но в этой атмосфере счастья и искренности все его дурные наклонности и привычки словно растворялись. Он забывал о своей темной, подлой, предательской жизни, незаметно для себя менялся, превращаясь в другого – хорошего – человека, и потом с удивлением замечал это.

«Ах, люди… Человеческое сердце – загадка с сотней тысяч отгадок, но разгадать ее невозможно! – думал он. – Неужели и добро, и зло так заразны?»

Когда они снова вышли на балкон и устроились в плетеных креслах под сенью зелени, Сюрейя предложил:

– Давай хоть одну сигарету выкурим, пока Суад не пришла! – И протянул портсигар Неджибу.

Едва они закурили, как появилась Суад. Не выходя на балкон, она с порога воскликнула:

– Ужас! Кошмар! Опять этот дым? Опять?

Так завязался спор о табаке. Суад терпеть не могла курение, а Сюрейя, напротив, яростно его защищал.

– Нет, Сюрейя, вряд ли это стоит таких жарких речей, – вмешался Неджиб. – Если бы я был женат и моя жена жаловалась на сигареты…

Сюрейя с подозрительным взглядом перебил его:

– Опять ты что-то замышляешь, Неджиб?

Тот рассмеялся и закончил:

– Я бы с радостью выбросил сигарету из рук, пачку из кармана, а эту дурную привычку – из своей жизни!

Сюрейя с наслаждением затянулся сигаретой, медленно выпуская дым.

– Прекрасная мысль! Вот только один недостаток – она неосуществима.

– Без малейшей жертвы ничего в жизни не достигнешь.

– О нет, я не говорю о жертвах! – испуганно возразила Суад.

И пока разговор не перешел к фортепиано, они обсуждали виноградники и их обитателей. Беседа получилась веселой: то и дело всплывали имена Фатина и бей-эфенди и будто слышался голос Хаджер. Потом Неджиб попросил Суад сыграть:

– Пусть я хоть на час приобщусь к той идиллии, что описал Сюрейя. Пусть и в моей жизни будет такой день!

Суад с сожалением призналась, что давно не подходила к инструменту, ее ноты перепутались, а пальцы не слушаются. Но в конце концов уступила.

Мужчины остались на балконе. Звуки фортепиано лились из гостиной. Сюрейя, напомнив о часе, который они ждали, в который ветер вдруг стихает и дневная прохлада тает, уступая зною, и все вокруг словно замолкает, тихо произнес:

– Видишь?

Море, неподвижное, как зеркало, лежало под жарким солнцем свинцовой тяжестью. Жара дрожала в воздухе, зыбкая, изменчивая. Дремота окутала их так плотно, что пейзаж виделся лишь сквозь тяжелые веки.

А из дома доносились то переливчатые, как бегущие вниз капли, то нарастающие волны перемешанных друг с другом звуков, то отдельные ноты, замирающие в воздухе. Сейчас только эти звуки музыки полностью занимали Неджиба, погруженного в счастливую дрему.

Это началось с фрагмента из «Травиаты», но Неджиб не помнил продолжения. Мелодия звучала словно андалузская серенада. То хрустальные переливы, то скорбные тягучие мотивы, то страстные взлеты, обрывающиеся усталым отчаянием… Все его мечты и грезы растворились во тьме. Он перестал понимать, чувствовать, помнить – словно перестал существовать.

Внезапно пробили часы, и он вздрогнул. Сюрейя дремал в кресле с закрытыми глазами. Фортепиано все еще звучало, и мелодия его была похожа на стон, медленная, проникнутая невысказанной тоской.

Неджиб вошел в гостиную, чтобы поблагодарить Суад. Увидев его, она улыбнулась:

– Я играла ужасно, не так ли?

Молодой мужчина молча покачал головой, не соглашаясь с ней. Закончив игру, Суад снова начала жаловаться на забытые ноты, на пальцы, путающие даже хорошо знакомые ей мелодии.

– А еще ноты, – продолжала она. – Вы бы видели, в каком они состоянии. Невозможно ничего найти. Как тетради у негодных учеников. Многое я не нашла, и все жутко перепуталось, когда я искала. Не знаю, где остальные, потерялись или остались в особняке.

Неджиб просмотрел ноты – в основном это были фантазии и попурри из известных опер, но в таком потрепанном и неполном виде, что он мысленно решил привезти из Стамбула несколько новых сборников. Тут ему снова вспомнилось, что ему предстоит туда ехать. Он взглянул на часы:

– О-о, половина пятого! А в котором часу пароход?

Под встревоженным взглядом Суад он замялся:

– Уверяю вас… – начал он и принялся перечислять все причины, вынуждающие его уехать, точнее, те оправдания, что он сам себе придумал.

Выглядевшая убежденной его доводами, Суад сказала:

– Давайте мы хотя бы проводим вас до Тарабьи. – Затем она позвала супруга, но, не получив ответа, повысила голос: – Эй, эй, бей! Ты спишь?

Теперь поднялся ветер, тент с одной стороны балкона трепетал и шумел, а море, гармонично плескаясь, звенело непрерывной радостью.

Когда Сюрейя проснулся, то, одобрив идею Суад, весело сказал:

– Как чудесно, как чудесно!

Но затем, заявив, что поступок Неджиба – не что иное, как предательство, добавил:

– А теперь давай отправляйся-ка ты в ту унылую, пыльную жизнь, на которую сам же жаловался с утра. –