Сентябрь - Мехмет Рауф

вялым, безжизненным – словно серебристая равнина, изогнутая и извилистая. Тянущиеся вдаль берега, добравшись до горизонта, превращались в разные тени и дымки; каждая из возвышающихся на горизонте гор – это оттенки фиолетового, свинцового и желтого, словно силуэты, дрожащие от огня. В конце концов, все это напоминало миражи островов, погруженных в морской свет и исчезающих за горизонтом, – как будто они спрятаны за стеной мягкого неясного пламени. Горы стояли в ряд, словно безмолвные бастионы, силуэты которых подрагивали на белом огне.

– Разве это не прекрасно? – все повторял Сюрейя. А потом со страстью спросил: – А как тебе этот ветер? Спрашиваю тебя, Неджиб, где ты еще найдешь такой ветер? Разве возможно отыскать такой же? Такой чистый, такой кристальный… Ветер, который, как говорит Суад, дует так, словно море пенится? Ради Аллаха, только посмотри на эту радость, на эту свежесть, на эту жизнь… Разве не ужасно было жить в том аду, который называется виноградниками?

Неджиб сел в широкое плетеное кресло рядом с большим цветочным горшком и тоже повторил:

– Прекрасно, прекрасно!

Оба супруга были довольны, их глаза светились счастьем, они улыбались друг другу.

– Это только начало! Каждый день тут будет ознаменован новыми красотами.

Сюрейя посмотрел на Суад взглядом, полным благодарности:

– Ах, когда я думаю о том, что все это стало возможно благодаря тебе… Моя дражайшая женушка…

Сюрейя протянул руки к Суад, чтобы взять ее руки в свои, но она отпрянула от него и зло сощурилась:

– Ну вот! Ты снова это говоришь! Ты опять повторил это жуткое слово.

Сюрейя рассмеялся.

– Что поделать? Я забываю, Суад, – извинился он и повернулся к Неджибу. – Не могу себя сдержать, хоть слово «женушка» – полная противоположность нашей ханым-эфенди.

Неджиб в этом небольшом, тесном семейном собрании, полусонный и охваченный глубокой тоской, тихо произнес про себя с сожалением:

– Да, иметь жену и называть ее только по имени – вот истинное счастье…

В конце концов, Сюрейя взял руку Суад в свою и, повернувшись к Неджибу, сказал:

– Да, мой друг! Отныне мы – счастливые птицы Босфора, сошедшие с ума от счастья… И это счастье даже не мешает нам время от времени ворчать друг на друга… Особенно мне… Только представь, теперь меня ругают за все. Особенно за мою искусность и разные умения…

Суад тут же быстро и взволнованно ответила, чтобы доказать свою правоту именно ему:

– Особенно за это! Он же собрался ходить в контору каждый день!

Сюрейя продолжил шутливо рассказывать Неджибу:

– А что поделать? Разве деньги зарабатывать не нужно? Совершенно очевидно, что родители человеку денег не дают. В то время как человеку нельзя каждый год склонять голову и брать деньги у жены. Аренда дома еще куда ни шло, но вот хлеб для жены…

Суад, словно птица, прилетевшая издалека и пытавшаяся что-то расслышать, наклонила голову и слушала с немного укоризненной улыбкой. Затем внезапно покраснела до алого цвета.

– Если ты продолжишь, если продолжишь… – сказала она и погрозила Сюрейе рукой. Сюрейе же, казалось, стало неудобно держать жену за руку, и он словно хотел избавиться от нее и старался вырваться из ее руки, в его глазах при этом били молнии гнева.

– Разве я не прав, Неджиб Бей? – все же не отпуская руки Суад, спросил Сюрейя. – Ладно, хочешь, чтобы Неджиб нас рассудил?

В конце концов Суад согласилась:

– Хорошо, я уверена в его совестливости. Но сначала расскажу я, – немного заупрямилась она, но потом они все же решили, кто первым начнет свой рассказ.

Суад довольно долго приучала Сюрейю каждый день быть дома, и сейчас она не хотела, чтобы он начинал ездить в Стамбул.

– Да разве можно сейчас каждый день ездить в Стамбул, когда наш гость только приехал на эти луга, в эту весну? Ведь побыть здесь так полезно для нас, – жаловалась она.

– А почему бы и не ездить? – отвечал Сюрейя, ведя себя как жестокий ребенок. Он все еще держал Суад за руку и улыбался.

Когда на пороге балкона показалась служанка и тут же исчезла, Суад вынуждена была искать другие способы самостоятельно вырваться из этой ситуации.

– Нет-нет, мы не можем тебя отправить! – говорил Сюрейя. – К тому же оставить гостя одного и уйти…

– Ну раз это необходимо ради домашних дел… – произнес Неджиб.

– Это мне и надоело, – тут же резко ответил Сюрейя. – С тех пор, как мы приехали сюда, дела этого ненавистного дома все никак не заканчиваются. Я не желаю так. До самого вечера мы сидим дома, вечером же она под предлогом дел по хозяйству исчезает. Разве нет у меня права ездить каждый день в контору?

– У меня же дела, – обиделась на его слова Суад. Наконец, поняв, что обидами ей ничего не добиться, она вынуждена была умолять: – Ради Аллаха, оставь эту идею!

Она наклонила голову, и в глазах ее блеснули слезы, она смотрела умоляюще, губы дрожали, и с них срывались мольбы:

– Я пойду, оставь меня! Ради Всевышнего, оставь!

Сюрейя не отпустил ее, пока она не поклялась, что быстро вернется. И когда двое мужчин остались наедине, Сюрейя вытянулся в кресле и, смотря в потолок, грустно произнес:

– Вот так, мой друг. Но клянусь тебе, без нее я умру.

Они помолчали. Ветерок касался легким поцелуем спокойных волн, которые закатывались в гальку на берегу и создавали тихий успокаивающий шум. Этот звук так гармонировал с блеском моря, что казалось, будто шум этот издает именно блеск моря.

– Значит, так у вас каждый день? – спросил Неджиб.

– Да, но не только так. Встань и посмотри! Какая красота вокруг, какая красота!

Неджиб внезапно с горьким сожалением вспомнил, что сегодня ему все-таки придется вернуться в Бейоглу, и, сказав «Вах-вах!», сообщил об этом Сюрейе. Тот вскочил со своего кресла:

– Что? Невозможно! Клянусь, этого не может быть! Если человек приезжает к Босфору и сразу же хочет уехать обратно – он совершает настоящее преступление, за которое ему полагается всякое наказание.

Неджиб рассказал о данном слове и просил его простить, однако Сюрейя был неумолим:

– Не отпустим! Это невозможно! Суад на это никогда не согласится!

Решив, что этих слов было достаточно, чтобы уговорить Неджиба остаться, он продолжил рассказывать то, на чем остановился. Сюрейя начал описывать их жизнь тут.

Вообще-то он любил утро. Они спали в комнате над гостиной, и сначала появлялось солнце – не то адское солнце, не то черное, дымное солнце, которое заставляет людей сгибаться в три погибели, чтобы спрятаться от него, а чистое и свежее, как юная девушка, – освещало комнату и словно говорило: «Просыпайтесь!»