Власть кошмара и дар покоя - Диана Эванс

Слово возникло в её сознании само собой, когда поток образов иссяк. Он был рождён не для того, чтобы сеять страх. Его домом было измерение, где мысль и эмоция сливались в единую, сложную симфонию. Он был «настройщиком», существом, поддерживающим равновесие в океане коллективного бессознательного своего мира.

Катастрофа, разлом, всё это было случайностью. Чудовищной космической аварией. Его не изгоняли. Его не посылали наказывать. Его выбросило как рыбу на берег и чтобы выжить в чуждой, грубой реальности, где эмоции были разъединены и материальны, его сущность инстинктивно перекрутилась. Гармония, для которой не было места, мутировала в свою противоположность — в контроль через диссонанс, в страх.

Он не был проклят, он был искалечен. Сломан самой реальностью, в которую попал.

Илэйн сидела, онемев, пока последние отголоски видения не угасли. Слёзы текли по её лицу, но она не замечала их. Всё обрело новый, ужасающий смысл. Он был не монстром по рождению. Он был музыкантом, которому отрубили руки и заставили выть в темноте, и этот вой стал единственным звуком, который он мог издать.

Теперь её план приобрёл новое, огненное оправдание. Это было не просто исцеление. Это было возвращение. Восстановление того, что было сломано.

Но как? Как превратить вой обратно в симфонию?

Она вернулась к свитку с «чертежами». Теперь она смотрела на него другими глазами. Она искала не слабость в системе, а… изначальный шаблон. Ту самую «гармонию», следы которой должны были остаться, как остаётся генетический код в каждой клетке.

И она нашла его. Глубоко, в самых основах энергетической матрицы Сердцевины, под слоями сконцентрированного страха, пульсировала крошечная, почти мёртвая искорка. Она была похожа на забытую мелодию, запертую в самой гуще какофонии. Это был его истинный «код». Его первоначальная, неискажённая суть.

Её безумный план обрёл конкретные очертания. Она должна была не сжечь энергию страха, а использовать её. Как топливо. Как гигантский импульс, чтобы «перезагрузить» систему. Взять эту искру и влить в неё всю мощь накопленного кошмара, чтобы она, как феникс, возродилась из пепла, сжигая чужеродную структуру и восстанавливая изначальную.

Риск был колоссальным. Искра могла просто не выдержать и угаснуть. Или, что хуже, мутировать во что-то третье, непредсказуемое и ужасное. Но это был единственный шанс.

В ту ночь, когда Сомнус снова погрузился в свой цикл глубокой концентрации, Илэйн стояла перед спиральным спуском в Сердцевину. Она была спокойна. Страх ушёл, сменившись холодной, безжалостной решимостью.

Она закрыла глаза и нашла внутри себя тот самый «ключ» — чистое, безоговорочное доверие, смешанное с любовью. Она сконцентрировалась на нём, позволила этой вибрации наполнить её всё существо. Затем она направила её вперёд, к невидимой двери.

Раздался тихий, похожий на хрустальный звон звук. Замок отозвался. Энергетический барьер, охранявший вход, дрогнул и рассеялся, открыв путь в пульсирующее сердце тьмы.

Илэйн сделала шаг вперёд. Воздух внутри был густым, как расплавленное стекло, и громким, как рёв тысяч голосов. В центре зала, похожего на гигантский желудок, клубился сгусток чистой энергии — ослепительно-чёрный, испещрённый багровыми молниями. Это и был резервуар, а где-то в самом его центре, едва теплясь, ждала её искра.

Она подошла ближе, её тело пронзали разряды чужой агонии. Она протянула руки, не физические, а руки своего духа, и коснулась бушующей массы.

— Прости меня, — прошептала она. — Но это единственный способ вернуть тебя домой.

И она начала свой безумный ритуал, не разрушения, а перерождения.

Глава 22. Феникс в горниле кошмара

Шаг внутрь Сердцевины был похож на падение в эпицентр вулкана. Воздух вырвался из её лёгких с шипением, вытесненный плотной, звенящей субстанцией чистого страха. Звук обрушился на неё не как грохот, а как физический удар, визг, рёв, плач и скрежет, слившиеся в один всепоглощающий кошмарный гимн. Света не было, лишь ослепляющая, пульсирующая тьма, прошитая багровыми, как раскалённая сталь, прожилками.

Илэйн едва устояла на ногах. Каждый инстинкт кричал ей бежать, закрыться, сжаться в комок. Но она выпрямилась, вцепившись взглядом в центр бури. Там, в самой гуще чёрного светила, она чувствовала его — слабый, ровный пульс. Ту самую искру гармонии.

Она протянула руки, и её дар, обычно работавший как губка, теперь стал скальпелем, щупом, проводником. Она не поглощала. Она впускала. Позволяла ядовитой энергии течь через себя, направляя её не в свою душу, а к той крошечной, едва теплящейся точке света.

Первая волна едва не убила её. Это была боль самого Сомнуса, умноженная в тысячу раз. Боль разрываемой плоти реальности, боль вечного заточения, боль каждого поглощённого кошмара. Она вскрикнула, но не прервала контакт. Она была мостом. Проводником между ядом и противоядием.

— Я… верю… в тебя… — прошептала она сквозь стиснутые зубы, и эти слова были не молитвой, а заклинанием, фокусом для её воли.

Она чувствовала, как искра отзывается. Сначала испуганно, словно дикий зверёк, застигнутый светом факела, потом с нарастающим изумлением. Она посылала ей не просто энергию, а саму свою суть — то самое чистое доверие, ту самую любовь, что была ключом. Она подпитывала искру не страхом, а его противоположностью.

Буря вокруг них заволновалась. Чёрная энергия, почувствовав незваного гостя в самом своём сердце, пришла в ярость. Багровые молнии били в неё, не физически, а ментально, пытаясь выжечь её разум. Она парировала их, как он учил её парировать кошмары не принимая удар, а отклоняя его. Она была лишь проводником. Её задача направлять поток.

— Ты… не… это… — выдыхала она, обращаясь к той искре, к тому заточённому внутри существу. — Ты музыка… Ты покой… Вспомни!

Похоже, оно вспоминало.

Искра затрепетала и начала расти. Из крошечной точки она превратилась в сгусток мягкого, золотистого света. Он был хрупким, как первый луч солнца после долгой ночи, но он был. И по мере того как он рос, чёрная энергия вокруг него начинала вести себя иначе. Она не исчезала, а… преобразовывалась. Багровые молнии тускнели, их ядовитый свет смягчался, становясь похожим на закатные блики. Рёв стихал, превращаясь в гул, затем в шёпот, а потом и вовсе в подобие далёкой, неземной музыки.

Но чем ярче становился свет, тем яростнее сопротивлялась тьма. Вся накопленная за века мощь кошмара обрушилась на них, пытаясь задавить зарождающуюся гармонию. Илэйн чувствовала, как её силы на исходе. Её сознание затуманивалось, тело горело изнутри. Она была всего лишь человеком. Хрупким сосудом, в который пытались влить океан.

— Я… не… отпущу… — это был уже не шёпот, а хрип, последнее усилие её воли.

И в этот момент всё изменилось.

Где-то на окраине её восприятия,