Фальшивый муж для мамы Снегурочки - Инга Максимовская

Глава 17

Тамара Леднева (Ларцева)

— Мне нужно в ванную. Убить готова за душ и мытье головы, — я улыбаюсь, глядя на бледного мужа, разминающего мою грудь так, словно это последнее дело, которое он делает в своей жизни. Боль от его прикосновений адская, но я терплю, потому что, когда я вскрикиваю ненароком, у великана такой вид, что он вот-вот хлопнется в обморок, и тогда точно будет землетрясение в Нурландии. — Только ты должен мне помочь будешь. Потому что я вряд ли справлюсь сама.

— Еще и душ я не вывезу. Слушай, я вчера мыл Настеньку. Я мыл. Я... Мыл... Человека, у которого косточки тоньше чем у карпа. А потом обрабатывал пупок зеленкой. Зеленкой, мать его. И за марганцовкой бегал для ванночки, потому что младенцев, оказывается, положено мыть в воде с марганцовкой, там меня наркоманом обозвали, кстати. И ты не представляешь, как я бежал обратно домой, потому что оставил Вовку одного с плаксой. А бегаю я редко и неохотно. Я обжег локоть проверяя температуру воды, чуть не сломал руку, когда поскользнулся на масле которым надо обрабатывать детские складочки, я надышался присыпкой. Потому что зад у ребенка, оказывается, преет, если его не присыпать гребаным тальком. Я чуть не убил доктора Сему, за то что он ржал как конь над моими приключениями. Я не помог Вовке с математикой, потому что стерилизовал соски и бутылочки. Гладил пеленки с двух сторон, учился пеленать. Это же ужас, ты понимаешь? Завернуть в пеленку младенца, оказывается сложнее чем Пентагон хакнуть. А смесь... Черт, я на диллера похож, когда отмеряю порошок мерной ложечкой, и пробую на вкус эту адскую гадость, и на температуру. А потом, когда я упал на проклятый диван и чуть прикрыл глаза, эта крошечная малышка издала такой звук, что я думал придется пижаму выкидывать к хренам. А теперь... Слушай. Тебя же не надо обрабатывать тальком?

— Тальком? У тебя весьма странные фантазии. Но если с купанием маленькой девочки ты справился, то уж до ванной то меня сопроводить ты сможешь, я думаю, — хмыкаю я, морщась от боли. Огромная ладонь сжимает грудь как-то слишком уж долго, и абсолютно не лечебно. — Тим, я очень ценю, что ты такой замечательный отец, но, пожалуйста. Я чешусь вся, а сил дойти до ванной нет. Просто нет. Я понимаю, что у нас с тобой не все гладко... Было. Что ты, скорее всего меня ненавидишь. Но знаешь, я чувствую... Мне снилось, что я любила очень сильно. Тебя любила, моего мужа. Я не видела лица в своем сне, только слышала далекий голос. Но я помню точно... А потом случилось что-то. Что случилось, Тим?

— Не нужно, Лена. Эти воспоминания они...

— Я знаю. Замещенные. Так сказал врач. Но ведь ничто не мешает нам попробовать сначала. И Вовка... Я ведь ему нужна.

— Ему нужна мать, — вздыхает великан. — Любящая, заботливая, настоящая. Мать, Там... Лена, а не женщина, которая разобьет ему сердце. Снова.

— Или обновленная, — улыбаюсь я. — И начинать нужно с малого например помыться. И платья эти ужасны. Даже предположить не могла, что амнезия даже вкус меняет. И в груди они мне жмут. Размер это ладно, все таки я от беременности наверное поправилась. Но вот эти фасоны... И почему у меня так мало одежды? И фотографии... Их нет. Тим...

— Слушай, давай эти вопросы мы оставим на потом, — огромный бородач выглядит растерянными сердитым. Снова на больную мозоль я наступила, или...

Из гостиной несется смешной рев. Настенька не кричит, а поет “Ля-ля-ля”. Голодная. И лицо Тимофея разглаживается.

— Мне надо к... Настюшке. Ей пора есть, — он даже рад, похоже, что этот разговор неприятный для него можно прекратить. Даже ценой новых кругов его персонального ада. — И Вовку надо кормить завтраком. И вообще...

— Тим, душ? — я хмурюсь притворно. Но, если честно, мне до одури хочется почувствовать телом воду, чтобы охладить кожу, горящую от прикосновения сильных мужских пальцев странной “неболью”.

— Ты ведь не отстанешь?

— Нет. Более того, я буду ныть, стенать и тебя шантажировать.

— Чем? — боже, как его улыбка меняет. Тим на мальчишку похож становится. И ямочки на щеках видно даже под бородой. Пусть у моей... нашей дочери будут такие же.

— Еще не решила. Но это будет что-то ужасное, — я хихикаю и тут же всхлипываю от боли в груди.

— Прости, я случайно, — Тим отдергивает руку, испуганно и виновато. — Увлекся. Это, ладно. Я скоро, ты пока отдохни. Я Семе позвоню только, спрошу можно ли тебе мыться. И...

Он выскакивает из комнаты, словно за ним псы гоняться бешеные. Я даже сказать ничего не успеваю. Что-то грохочет в недрах квартиры. Моя малышка заходится в плаче, тихо поет Вовка, какую-то песенку смешную про медведя. Там жизнь кипит. А я лежу в пустой комнате и умираю от желания отмолить все мои грехи перед этими мужчинами — маленьким и большим.

— Мама Снегурочка, я принес тебе кисель. Папа варил, из ягодок, вкусный, — просачивается в мой мир маленький лопоухий мальчишка, с огромной кружкой исходящей паром. — Только аккуратно пей, горячо.

— Ты посидишь со мной? — больше всего на свете мне хочется сейчас обнять сына, который даже просто мамой меня не зовет. Я, видимо, слишком оттолкнула его от себя, может, обидела.

— Папе помочь надо. И это... У меня с математикой труба, так папа говорит. А еще Настенька вчера случайно описала мою тетрадку, когда мы учили все вместе уроки. И надо теперь все переписать.

— Каникулы же? — бедный мальчик мой. Замечательный и ответственный. Я же не могла его бросить? Это же невозможно?

— Да. Но я обещал, что буду заниматься, потому что я должен быть отличником.

— Для чего?

— Чтобы ты мной гордилась, — выдыхает Вовка. У меня грудь разрывается от боли. И это не мастит и лактостаз. Так, наверное, болит душа. — Ну и, чтобы как папа стать программистом.

— А хочешь я тебе помогу с математикой? — я обещаю сыну помочь, а сама даже не знаю, смогу ли. Математика... Мне кажется, что я знаю ее на отлично. Я училась, сдавала эту треклятую царицу наук. Я... Да кто я такая, черт возьми?

— В ты можешь? — загорается глазенками мой мальчик. — Ух ты, а то я задачку одну решал, там про зайчика. В общем, я по-всякому пробовал. И не получилось. И папа пробовал. И тетя Глаша. А потом папа ударил в стенку кулаком, и дернул