Поцелуй обреченной королевы - Алиса Вишня

Это была последняя капля. Последняя черта, которую он перешел. Она могла отослать Марианну в поместье, или выдать замуж, но в ней вскипела черная, ядовитая злоба. Назло. Чтобы наверняка. Монастырь. Забвение. Вечное заточение.

Эдмон сломался окончательно. Он не кричал, не проклинал. Он просто посмотрел на нее взглядом чужака, собрал несколько свитков с нотами и уехал. Навсегда.

И вот она — единоличная королева. Триумф. Момент, к которому она, казалось, шла всю жизнь.

Но триумф длился недолго. Как хрустальный кубок, упавший на камень. Принц Клауд, тот самый мрачный Отшельник, ее любовь и ее проклятие, поднял восстание. Его армия, выпестованная вдали от столицы, оказалась стальным кулаком. Ее собственные войска, с развращенным ее любовью и изнеженным ее шелковыми простынями командиром, тоже изнеженные и избалованные особым положением, бездельем и развратом, были разбиты.

В отчаянии она написала Эдмону. Умоляла вернуться. Как символ, как законного короля. И он вернулся из своего морского убежища. Не ради жены, а ради страны, которую все еще любил. Он едва не переломил ход войны, его имя еще что-то значило для людей. Но его убили. Подло, на улице столицы, когда он пытался пробраться ко дворцу. Повесили на фонарном столбе, как вора.

У нее остались только Эрик, и его армия, уже потрепанная. Они сражались в последней, отчаянной битве на площади перед дворцом. И проиграли.

Клауд стоял перед ней в малой гостиной. Победоносный. Смертоносный. Он не стал ее убивать. Он, такой благородный, дал ей кинжал. Предложил выбор.

И она сделала свой. Последний в той жизни. Она поцеловала его, передавая яд с губ, и чувствуя, как его рука, в последнем спазме, направляет клинок и в ее грудь.

Они умерли вместе. Королева и Узурпатор. Две половинки одного проклятия.

А потом, за три года до смерти, она открыла глаза в своей девичьей комнате, со стрекотаньем сороки за окном, и с ужасом в сердце, помня вкус того последнего поцелуя, и тяжесть короны, которая не принесла ничего, кроме пепла.

Она добилась всего, чего хотела. И потеряла все, что имела. Любовь мужа растоптала, сестру погубила, страну довела до края. Ее триумф оказался пиром во время чумы, где она была и хозяйкой, и главным блюдом. И когда пламя восстания поглотило дворец, она поняла: она не была жертвой судьбы. Она была ее главным архитектором. И каждый камень в этом здании своего падения она заложила сама — гордостью, жаждой власти и неумением любить по-настоящему. Смерть стала не наказанием, а закономерным финалом. И самым страшным наказанием был шанс все пережить заново — с памятью о каждом своем падении, о каждой капле пролитой по ее вине крови, о каждом потерянном из-за нее человеке.

Теперь все было по другому и... так же. В той жизни не было ранения Клауда и их совместных часов в пещере. А в остальном — все, как и тогда. Дворец, принцесса, внимание Эдмона...

А еще была Анетта. В начале ее отношение к сестрам Файрис было снисходительно-пренебрежительным, но теперь, ввиду явного вниманияЭдмона, в ее ледяных глазах загорелся холодный, яростный огонь. Она видела интерес принца. Интерес, который обходил стороной ее, идеальную, безупречную Анетту, и устремлялся к какой-то бледной, неловкой провинциалке, которая даже лошадей боится!

Интриги стали злее, тоньше. Однажды за обедом у принцессы, на котором присутствовал и наследный принц, Элоиза, главная сплетница в коалиции Анетты, громко, на всю столовую, сказала:

— Странно, что барышня Мегана боится лошадей. А мне служанка из их крыла рассказывала: Мегана была в своем поместье настоящей амазонкой, и скакала без седла. А служанке это Марианна поведала. Кто-то из сестер Файрис врет!

Все замолчали. Мегана увидела, как Эдмон перевел на нее взгляд — заинтересованный, вопрошающий.

— Это было давно! — сказала она, отодвигая тарелку — С тех пор многое изменилось.

Но удар был нанесен. Теперь она выглядела лгуньей, зачем-то скрывающей свои умения.

В тот вечер, вернувшись в свою комнату, Мегана в ярости швырнула в стену книгу, присланную Эдмоном, которая упала на пол с глухим стуком.

Она стояла посреди комнаты, дрожа от бессилия. Она пыталась все сделать правильно! Быть серой, никому не интересной. Но только снова привлекала внимание самого опасного для нее человека во дворце (после Клауда). И посеяла зерна ревности и ненависти в сердцах тех, кто мог стать ее союзниками или, по крайней мере, не врагами.

Она подошла к зеркалу и посмотрела на свое отражение — бледное, с темными кругами под глазами, с губами, плотно сжатыми в тонкую, недовольную линию. Маска глупости и неловкости осыпалась, и под ней проглядывало другое — усталость, страх, и та самая, неистребимая сила, которую она так отчаянно пыталась скрыть.

" Почему? Почему именно я? — подумала она об Эдмоне — Почему опять я?»

Ответа не было. Было лишь тяжелое, гнетущее предчувствие, что ее попытки спрятаться только подливают масла в огонь. И что скоро этот огонь может выжечь все ее хрупкие планы дотла. А где-то в тени, за всем этим, наблюдал другой принц. Черноволосый, с пронзительным взглядом. И его молчание было страшнее любых знаков внимания его брата.

Глава 11: Кража

Напряжение в крыле фрейлин витало в воздухе, густое, как запах перезревших фруктов. Взгляды, которые бросали на Мегану девушки из коалиции Анетты, были отточены, словно лезвия.

Марианна ходила, опустив голову, ожидая удара.

Даже принцесса Изабелла казалась озадаченной и чуть отстраненной — ее солнечная натура не могла справиться с этой атмосферой скрытой войны.

Мегана чувствовала себя загнанным в угол зверьком. Каждый шаг, каждое слово теперь анализировались, искажались, превращались в оружие против нее. Она продолжала свою политику молчания и невмешательства, но это уже не работало. Ее тишину воспринимали как высокомерие, ее скромность — как скрытую угрозу.

И вот грянул гром.

Это случилось утром, после завтрака. Принцесса Изабелла, обычно сияющая, вошла в общую гостиную, где девушки занимались рукоделием под присмотром госпожи Клариссы. Лицо ее было бледным, глаза — испуганными.

— Мои серьги… — прошептала она, и голос ее дрожал — Мамины серьги. Изумрудные. Они пропали.

В комнате повисла мертвая тишина. Даже иглы замерли в воздухе. Кража драгоценностей принцессы — это не просто шалость. Это государственное преступление. И потенциальная причина для репрессий.

Госпожа Кларисса поднялась, и ее костлявое лицо стало похоже на маску гнева.

— Пропали? — ее скрипучий голос прорезал тишину, как нож — Когда вы видели их в