Не твоя проводница. Развод в поезде - Саманта Джонс

тогда осколки будут резать больнее, чем привычная тупая боль. Я боюсь этого. Боюсь, что не выдержу второго раза. Что если Алексей сделает мне больно — а люди всегда делают больно, даже не специально, просто потому что так устроены, — я не смогу собрать себя заново. В прошлый раз я собралась. Но второй раз может стать последним.

В дверь тихо стучат. Я вздрагиваю, хотя знаю, кто это. Только один человек стучит так — негромко, дважды, выжидая паузу между ударами.

— Войдите, — говорю я, и голос звучит ровно, как на планерке.

Алексей заходит, закрывает за собой дверь. В руках у него две кружки — с чаем, пахнущим бергамотом. Он ставит одну передо мной, садится напротив и молчит. Не спрашивает, почему я не сплю, почему смотрю в окно, почему у меня красные глаза. Он просто ждет.

— Я смотрела на себя в зеркало, — говорю я, не глядя на него. — И не узнала.

— Это плохо? — спрашивает он.

— Не знаю. Может, хорошо.

Алексей молчит. Долго. Так долго, что я начинаю жалеть о сказанном. Может, не надо было? Может, надо было сделать вид, что всё хорошо, как я делала все эти годы с Павлом? Может, правду нельзя говорить даже тем, кому доверяешь?

— Лена, — говорит он наконец, и в его голосе нет жалости. Жалость я ненавижу. Есть только спокойная, тяжелая уверенность человека, который видел в жизни разное и не боится смотреть правде в глаза. — Я не могу обещать, что не сделаю тебе больно. Ни один человек не может. Я могу обещать, что не сделаю это намеренно. Что не предам. Что не унижу. Что если мы будем ругаться — а мы будем, куда без этого, — я не перейду на личности, не припомню прошлое, не ударю ниже пояса.

Я невольно улыбаюсь. Он умеет говорить о сложном через простое. Через рельсы, поезда, расписания. Через то, что нам обоим понятно.

— А если я не справлюсь?

— Я буду рядом, — отвечает он без раздумий.

Я поднимаю глаза. В его взгляде — ни тени сомнения. Он говорит то, что думает. В этом весь Алексей. Никакой игры, никаких недоговоренностей, никакого «потом поговорим». Сейчас. Здесь. Прямо.

Он встает, обходит стол и садится рядом со мной на узкий диванчик. Обнимает за плечи, притягивает к себе. Я утыкаюсь носом в его свитер — мягкий, шерстяной, пахнущий домом. Не поездом, а именно домом — тем, которого у меня не было так долго.

Мы сидим так долго. Поезд стучит по рельсам, отсчитывая километры до следующей станции. За окном уже брезжит рассвет — серый, бледный, зимний. А в купе тепло и тихо. Я закрываю глаза и чувствую, как страх понемногу отпускает. Не уходит совсем — куда ему деться, он старый знакомый, — но отступает на задний план, уступая место чему-то другому.

Надежде. Тихой, робкой, неуверенной. Но живой.

Глава 20

«Доверие»

Впервые за долгое время я не хочу запираться в квартире, заворачиваться в плед и делать вид, что меня не существует. Я хочу быть с ним. С Алексеем.

Сейчас мы сидим в его служебном купе. Поезд стоит на ночной стоянке в каком-то забытом богом полустанке. До отправления — три часа. Пассажиры спят. Проводники дремлют в своих отсеках. Только мы двое не спим.

— Лена, — говорит он, и в его голосе я слышу то, что заставляет меня замереть. Он волнуется. Начальник поезда, который не теряет самообладания даже при аварийных ситуациях, сейчас волнуется сильнее, чем перед крушением состава. — Мне нужно тебе кое-что сказать.

— Говори, — шепчу я, хотя внутри уже всё оборвалось.

Он смотрит на меня. Долго. Пристально. Так, будто видит в первый раз.

— Я не тороплю, — начинает он.

— Я знаю, что тебе нужно время. Знаю, что у тебя был травмирующий опыт. Знаю, что ты боишься. И я готов ждать. Сколько потребуется. Месяц, год, десять лет. Но я хочу, чтобы ты знала одну вещь.

Он замолкает, будто собирается с духом. Его рука, лежащая на столе, сжимается в кулак, потом разжимается. Я впервые вижу его таким — не просто уязвимым, а почти беззащитным. Без своей брони, без форменного кителя, без маски невозмутимого начальника. Просто мужчина, который боится получить отказ.

— Я здесь, — говорит он. — Навсегда, если ты разрешишь.

Сердце пропускает удар. Потом еще один. Потом начинает биться где-то в горле, мешая дышать, мешая думать, мешая верить.

— Что значит — навсегда? — переспрашиваю я шепотом, потому что громче не могу. Слова застревают в этом бешеном ритме.

— То и значит. — Он делает паузу, будто взвешивает каждое следующее слово. — Я не ищу временную спутницу, чтобы скрасить одиночество. Не ищу женщину на один-два сезона. Я ищу… тебя. И не на рейс, Лена. На всю жизнь.

Я смотрю на него и не узнаю. Нет, человека я узнаю — эти глаза, этот изгиб губ, эти морщинки вокруг глаз, которые становятся глубже, когда он улыбается. Я не узнаю ситуацию. Со мной никто никогда не говорил таких слов. Павел сказал «люблю» первый раз, когда мы уже жили вместе, и это было похоже на констатацию факта, а не на признание.

А сейчас я сижу в служебном купе поезда, на ночной стоянке, в форменной одежде, без капли косметики, с красными от недосыпа глазами — и мне говорят «навсегда». Не «ты мне нравишься», не «давай попробуем», не «посмотрим, как пойдет». А «навсегда, если ты разрешишь».

— Ты с ума сошел, — выдыхаю я. — Мы знакомы всего несколько месяцев. Ты меня не знаешь. Я могу оказаться совсем не той, кем кажусь. У меня есть привычки, которые тебя раздражают. Я могу храпеть во сне.

— Лена, — перебивает он мягко. — Остановись. Ты перечисляешь то, что не имеет значения.

— Не имеет значения? — я почти возмущена. — Как это — не имеет значения? Если мы будем вместе каждый день, ты увидишь меня без прикрас. Утром, злую, невыспавшуюся, с кислотой вместо настроения. Ты узнаешь, что я могу молчать три дня, если меня что-то заденет. Что я ревнивая. Что я…

— Что ты ищешь причины, почему у нас не получится, — заканчивает он за меня. — Вместо того чтобы поверить, что получится.

Я замолкаю. Потому что