Не твоя проводница. Развод в поезде - Саманта Джонс

Это защита. Старая, проверенная, въевшаяся в кожу. Если я первая скажу, что я плохая, он не сможет меня бросить, потому что я уже бросила себя сама. Если я заранее обесценю себя, его уход не будет таким болезненным. Я контролирую ситуацию. Я делаю больно себе, чтобы никто другой не сделал больнее.

Алексей смотрит на меня долгим, понимающим взглядом. Он всё видит. Всё читает. Я как открытая книга для него, и это одновременно и спасает, и пугает.

— Ты боишься, что я тебя разлюблю, — говорит он. — Когда увижу настоящую. Но я уже вижу, Лена. Я видел тебя в тамбуре, когда ты рыдала так, что сердце разрывалось. Я видел тебя злую, когда пассажир нахамил, и ты сдерживалась, чтобы не закричать. Я видел тебя уставшую, когда ты падала с ног, но всё равно доделывала отчеты. Я видел тебя с моими детьми — нежную, неуверенную, но такую настоящую. И знаешь что?

— Что? — шепчу я.

— Я люблю тебя ещё сильнее. Не вопреки всему этому. А благодаря этому. Потому что ты живая. Настоящая. И я хочу быть рядом со всеми этими чувствами. Со всеми твоими тараканами, истериками, молчанками, ревностью. Потому что это — ты. А ты — это то, что мне нужно.

Слезы подступают к горлу. Я сглатываю, но они не уходят. Они копятся где-то за грудиной, давят, требуют выхода. Я не плакала при нем с того самого раза, в самом начале, когда он застал меня в тамбуре. С тех пор я держалась. Я была сильной.

И сейчас эта конструкция начала трещать по швам.

— Можно я… — начинаю я и не могу закончить. Горло сжимается. Глаза щиплет. — Можно я просто…

Я не договариваю. Я падаю в его плечо. И плачу.

Алексей молчит. Он не говорит «не плачь», не говорит «всё будет хорошо», не перечисляет банальные утешения, от которых хочется ударить. Он просто обнимает. Крепко, надежно, так, что я чувствую биение его сердца сквозь ткань форменной рубашки. Туда-сюда. Туда-сюда. Ровно, спокойно, как маяк в бурю.

Он гладит меня по спине широкой ладонью, водит кругами, успокаивая, как ребенка. Он не торопит. Не спрашивает, что случилось. Он просто есть. Здесь. Рядом.

Мы сидим так до самого отправления. Он обнимает меня, я — его. Поезд вздрагивает, плавно набирает ход. Где-то там, в темноте, остается полустанок с его ночной тишиной. А впереди — новый день, новая станция, новая жизнь.

Я не знаю, что нас ждет. Не знаю, получится ли у нас. Не знаю, смогу ли я перестать бояться, смогу ли доверять, смогу ли быть счастливой. Но я знаю одно: он здесь. Он сказал «навсегда». И я, кажется, начинаю в это верить.

Впервые за долгие годы я позволяю себе надеяться. Не просто существовать, не просто выживать, не просто делать вид, что всё в порядке. А надеяться. По-настоящему. Глубоко. До дна.

Глава 21

«Бывший: финал»

Это случилось через две недели после того разговора, когда Алексей сказал «навсегда». Я уже начала потихоньку перевозить вещи в его квартиру. Впервые в жизни я не торопилась ничего менять. Я просто позволяла новому входить в мою жизнь медленно. Чтобы привыкнуть. Чтобы не обжечься.

В тот день я заехала в старую квартиру за последней парой туфель. Дверь была не заперта.

Я вошла и замерла.

На кухне, за столом, сидел Павел.

Он был один. Просто сидел на стуле, положив руки на столешницу, и смотрел в окно. Услышав шаги, повернулся. Его лицо было спокойным. Не тем напряженным спокойствием, за которым скрывается буря, а настоящим, глубоким.

Я молчала.

— Извини, что без спроса, — добавила я.

Я перешагнула порог, прошла на кухню. Села напротив. Не потому, что хотела с ним говорить. А потому, что ноги не держали. Коленки тряслись, хотя внутри было пусто и холодно, как в нежилом помещении.

Павел посмотрел на меня долгим взглядом. В его глазах не было ни злости, ни обиды, ни той липкой, жалостливой любви, с которой он приходил в прошлый раз. Была только усталость. Огромная, всепоглощающая усталость человека, который наконец перестал бороться с неизбежным.

— Я уезжаю, Лена, — сказал он. — В другой город. Далёко. Тысяч за три отсюда. Мне предложили работу. Хорошую, с жильём. Я согласился.

Я моргнула. Не ожидала. Честно говоря, я ждала очередного «вернись, я всё прощу», очередной попытки надавить на жалость. А он просто взял и объявил, что уезжает.

— Надолго? — спросила я, хотя какая разница.

— Навсегда, наверное. — Он пожал плечами, и этот жест был таким родным, таким привычным — я тысячу раз видела, как он пожимает плечами, когда не знает ответа. — Там всё с нуля. Никто не знает меня, не знает тебя, не знает, что случилось. Можно притвориться, что прошлого не было. Или хотя бы не оглядываться на него каждую минуту.

— Это правильно, — сказала я тихо. — Наверное.

— Я знаю, что много раз делал тебе больно, — продолжил он, глядя на свои руки. — И в предпоследнюю нашу встречу наговорил гадостей. Я тогда был… не в себе. Мне казалось, что если я тебя ударю словом, ты останешься. Что боль заставит тебя бороться. Что ты докажешь, что я не прав. Детский сад, да?

— Ты всегда был эмоциональным, — сказала я, и в моем голосе не было осуждения. Только констатация факта. — Это не оправдание, но я понимаю.

— Я хочу извиниться. — Он поднял голову, и я увидела, что его глаза влажные. Не плачет, нет Но влажные. На грани. — За всё. За то, что заставил тебя чувствовать себя ничтожеством. За то, что унизил тебя на вокзале при людях. За то, что врывался в твою жизнь, когда ты меня уже вычеркнула. За всё. Прости меня, Лена. Пожалуйста. Не для того, чтобы я мог жить спокойно. А для того, чтобы ты могла жить без этой тяжести.

Он замолчал. В кухне было тихо — только холодильник гудел где-то на кухне и за окном шумел далекий город, который скоро станет для него чужим.

Я смотрела на него и чувствовала странную вещь. Ничего. Абсолютно ничего. Ни злости, ни обиды, ни сожаления, ни радости. Только спокойствие. Глубокое,