Не твоя проводница. Развод в поезде - Саманта Джонс

— И я, — ответила я. — Но три дня пролетят быстро.

— Ты права. — Он улыбнулся краешком губ. — Я заберу тебя после сдачи. Домой.

— Домой, — повторила я, пробуя слово на вкус.

Домой. Туда, где пахнет оладьями и корицей. Где Алина рисует на обоях единорогов, а Денис спорит, кто сильнее — Железный человек или Тор. Где на подоконнике цветет герань, а на плите всегда есть горячий чай.

Домой, к нему. К нам.

Поезд замедлял ход, въезжая на перрон. Пассажиры потянулись к выходу, проводники открывали двери. А я стояла в тамбуре, смотрела на приближающиеся огни и улыбалась.

Первый совместный рейс закончился. Но впереди было еще много — рейсов, стоянок, разговоров в тамбуре, поцелуев на ночных полустанках. И каждый из них будет нашим. Общим.

И это было главное.

Глава 23

«Счастье в тамбуре»

Поздний вечер. За окном — сплошная чернота, лишь изредка разрываемая одинокими огнями далеких деревень. Поезд мчится через лес, и кажется, что нет ничего за пределами этого стального состава — ни городов, ни людей, ни прошлого, ни будущего. Только мы. Только рельсы.

Я стою в тамбуре между шестым и седьмым вагоном. Волосы выбились из-под головного убора и липнут к шее. В зеркальном стекле отражается уставшая, но почему-то счастливая женщина с блестящими глазами.

Пассажиры спят. Проводники дремлют в своих отсеках. В штабном вагоне горит тусклый свет — Алексей заканчивает вечернюю документацию. Я вымотана так, что ноги гудят, а в спине засела тупая боль. Но я не жалуюсь. Я вообще перестала жаловаться в последнее время.

Дверь из вагона открывается, и в тамбур выходит Алексей. Он выглядит уставшим, но при виде меня его лицо меняется — становится мягче, светлее, будто внутри зажигается лампа.

— Не спится? — спрашивает он, закрывая за собой дверь.

— Да, — отвечаю я.

— Понимаю, сегодня был тяжелый день.

Он подходит ближе, встает рядом, опираясь плечом о стену тамбура. Смотрит в окно, хотя там, кроме темноты, ничего не видно. Я смотрю на него. На профиль, который выучила наизусть. На морщинки у глаз, которые становятся глубже, когда он улыбается.

— О чем задумалась? — спрашивает он, чувствуя мой взгляд.

— О том, как быстро летит время, — честно отвечаю я.

Он поворачивается ко мне. В полумраке тамбура его глаза кажутся почти черными, но в них есть свет — тот самый, который я научилась видеть только в последнее время.

— А сейчас тоже быстро?

Я молчу. Смотрю на его руки — сильные, с длинными пальцами, которыми он перебирает документы, держит кружку с чаем, гладит меня по спине, когда мне плохо. Я знаю каждую линию на его ладонях. Каждую мозоль. Каждый шрам.

— А сейчас я думаю, что, может быть, заслужила остановиться, — говорю я наконец. — Не потому, что я особенная. А потому, что выстрадала. Потому что не сломалась. Потому что не очерствела. Потому что смогла поверить снова.

Он протягивает руку и осторожно, кончиками пальцев, убирает прядь волос с моего лица. Это прикосновение — легкое, почти невесомое — обжигает меня, как огнём. Но теперь я не боюсь этого огня. Теперь я хочу в нём сгореть.

— Лена, — говорит он. — Можно я тебя обниму? Просто так. Без повода.

— Всегда, — отвечаю я.

Он притягивает меня к себе, и я утыкаюсь носом в его плечо, вдыхая знакомый запах — кофе, табака, чистого мужского тела, к которому я успела привыкнуть так сильно, что теперь не представляю жизни без него. Его руки смыкаются на моей спине, прижимают ближе, крепче, надежнее. Я чувствую биение его сердца — ровное, спокойное.

Поезд покачивается на стыках рельсов, и этот ритм убаюкивает, усыпляет, навевает мысли о вечном. За окном по-прежнему темно, но мне больше не страшно. В этой темноте есть кто-то, кто держит меня за плечи. Кто не даст упасть. Кто сказал «навсегда» — и, кажется, не шутил.

— Помнишь, — говорю я, не поднимая головы, — ты сказал мне тогда: «Мы взрослые люди». Я думала, это значит, что мы не должны обращать внимания на слухи. А теперь я понимаю — это значит нечто другое.

— Что же? — спрашивает он.

— Это значит, что мы сами выбираем, чему верить. Кого слушать. С кем быть. Взрослые люди не тратят время на то, что не имеет значения. Они берегут силы для главного.

— И что для тебя главное?

Я поднимаю голову и смотрю ему в глаза. В них — моё отражение, уставшее, но живое. И его — спокойное, терпеливое, любящее.

— Ты, — говорю я просто. — И наша жизнь. Он улыбается. Той самой улыбкой — открытой, настоящей, без тени служебной маски. Я вижу в ней мальчишку, каким он был когда-то. Мужчину, каким он стал сейчас. И того, кем он будет завтра — со мной, рядом.

— Знаешь, — говорит он, — я тоже много думал об этом. О том, что мы — взрослые. О том, что у каждого из нас за плечами — своя боль, свои ошибки, свои потери. Но мы не застряли в них. Мы пошли дальше. Вместе.

— Не страшно было? — спрашиваю я. — Со мной начинать всё с нуля? С женщиной, которая еще недавно плакала в тамбуре?

— Страшно, — признается он. — Каждый день страшно. Боюсь, что сделаю тебе больно. Боюсь, что не смогу дать то, что тебе нужно. Боюсь, что однажды ты проснешься и поймешь: «А он не тот, за кого я себя выдавала». Но потом я смотрю на тебя — на то, как ты разговариваешь с Алиной, как ты терпеливо объясняешь Денису математику, как ты гладишь мои рубашки, хотя я никогда тебя об этом не просил — и понимаю: я не могу ошибаться. Ты — моя. А я — твой. И это не страх. Это ответственность.

Я провожу пальцами по его щеке, чувствуя легкую щетину. Он не брился сегодня — не успел, мы рано выехали. И мне нравится это. Нравится, что он настоящий, без прикрас, без вечной гладкости, которую требуют служебные инструкции.

— Алексей, — говорю я. — Спасибо тебе.

— За что?

— За то, что подошел тогда. В тамбуре. Хотя боялся. За то, что не прошел мимо. За то, что дал мне время. За