Подменная кадетка ледяного командора - Николетта Фэй

если оборвать нить без изоляции, сеть заметит повреждение. В прачечной такие катушки появились две недели назад под названием морозостойкой пропитки. Работницам велели прокладывать их в воротниках, манжетах и поясах формы перед церемонией.

— Для шестидесяти четырёх? — спрашиваю я.

Мама смотрит на меня так, будто не понимает число. Затем достаёт из-под плаща сложенную ведомость. В ней нет фамилий — только номера комнат, размеры и количество комплектов. Я узнаю обозначения первого курса и нахожу рядом с ними пометку о срочной обработке.

— Нам привезли всю партию, — объясняет мама. — Форму из каждой казармы первого курса. Парадную, учебную, даже запасные рубахи. Сказали, защита от Полярного прилива должна касаться кожи.

В коридоре свистят второй раз. Мама сворачивает ведомость, но я успеваю увидеть отметки напротив каждого комплекта. Работу закончили вчера. Большую часть формы уже вернули кадетам.

Тесса сейчас носит такую куртку. Ливия Крейс выходит в ней на построение. Все ребята, которых не было в списке шестидесяти четырёх, едят, спят и ходят на занятия, пока проводящая нить лежит у них на шее и запястьях.

Рен медленно опускается на корточки и кладёт рубаху на камень, стараясь не касаться серебряного шва. Его сделали управляющим ключом, однако сеть давно не ограничивается людьми в Белом коридоре.

Через форму к ней уже подключили весь первый курс.

Глава 16. Подпись Кайдена

Третий свист доносится раньше, чем мама успевает спрятать ведомость.

Она гасит лампу и ведёт нас к задней стене. Между стойками оказывается низкая створка, замазанная той же известью, что кладка. Прачки годами складывали перед ней сломанные рамы, чтобы новый хозяйственный смотритель не обнаружил старый ход.

Рен снимает рубаху с серебряной нитью и оставляет её на полу. Мама достаёт из тележки грубую рубаху для угольщиков; брат переодевается сам, стоя к ней боком. Каждый раз, когда ткань касается печати на виске, он вздрагивает, но свет под кожей становится слабее.

Мы протискиваемся в ход за минуту до того, как основная дверь распахивается. Снаружи слышатся команды, потом кто-то поднимает брошенную рубаху. Серебряная сеть ещё чувствует одежду и некоторое время будет считать, что Рен остался в комнате.

Служебный коридор пахнет сухой пылью, мылом и мышами. Мама идёт впереди, ощупывая стену, хотя почти ничего не видно. Она работала здесь ещё до перестройки академии и помнит, где камень осыпался, где труба обжигает плечо, а где лестница заканчивается на ступень раньше, чем ожидаешь.

— Куда мы идём? — спрашиваю я, поддерживая Рена на спуске.

Мама отвечает не сразу. На ведомости с формой стоит номер партии серебряной нити. Такие номера стоят в швейном журнале и в старой книге выбытия: совет списывает материал на каждого переведённого кадета. Там сохранились бумаги Рена.

Он останавливается. В темноте слышно, как подошва скользит по пыли.

— Мои бумаги принесли домой вместе с урной.

Мама поворачивается к его голосу. Домой прислали копию о смерти, а оригинал перевода остался в академии. Она не отдала его в архив, потому что в ведомости не сходились два комплекта формы: совет объявил Рена погибшим, но продолжал получать для него бельё.

— Я спрятала лист, — говорит она. — Хотела сначала понять, кто носит твою одежду. Потом пришёл приказ всё сжечь.

Рен несколько секунд молчит. Мама ждала доказательства, когда ей уже велели оплакать сына. Я сжимаю её плечо, но она сразу продолжает путь, будто остановка даст страху догнать нас.

Старая книга выбытия лежит в комнате за сушильными барабанами. Сюда давно не проводят пар, поэтому бумага отсырела, а деревянный шкаф разбух и не открывается. Мама просовывает в щель плоский нож, которым обычно снимает нагар с утюгов, и поддевает защёлку.

Внутри связки накладных, обрывки печатей и конверт, перевязанный синей тесьмой. На нём номер Рена. Я развязываю узел; первый же лист заставляет меня остановиться.

Под текстом стоит подпись Кайдена.

Я видела её на приказах, тренировочных допусках и ведомости Б-7. Резкий первый штрих, короткая петля в фамилии, личная ледяная печать внизу. Здесь нет подделки и нет слепка: источник Кайдена действительно коснулся бумаги.

Рен присаживается на край стола. Он не просит показать документ, только смотрит на подпись издалека.

— Эту бумагу держал офицер, который отвёл меня глубже. Сказал, командор сам распорядился о переводе.

Я читаю строку над печатью. «Кадета Рена Эстена перевести под закрытое наблюдение». Следующие слова скрывает белая полоса с печатью совета. На её краю выдавлен знак Севры.

Мама берёт лист за угол и подносит к холодной трубе, где ещё сохранился конденсат. Объясняет, что закрытые печати накладывают на тонкую оболочку из крахмальной бумаги: она держится годами в сухом архиве, но прачечный пар выдаёт края. Мама смачивает полосу влажной тканью и медленно отделяет верхний слой, не касаясь подписи.

Под ним проступает прежняя строка: «в двенадцатую пограничную часть, под личную охрану командования». Ниже рукой Кайдена приписано: «Не размещать в общих казармах. Доступ совета ограничить».

Рен берёт лист. Бумага дрожит у него в пальцах, и сначала я думаю, что срабатывает команда. Но линии на шее остаются тусклыми. Брат перечитывает пункт назначения, затем закрывает глаза.

— Он пытался меня вытащить.

Слова даются ему тяжело, потому что не возвращают ни одного дня. Я нахожу дату: приказ составлен через девять минут после назначенной встречи, именно тогда, когда Кайден понял, что Рен не вышел. Он не передавал брата Белому резерву. Его настоящим приказом должны были увезти из академии и спрятать в пограничной части.

Мама забирает верхнюю оболочку и расправляет её на столе. Печать Севры изменила один пункт назначения, оставив подпись Кайдена под всем документом. Для любого офицера приказ выглядел законным. Кайден сам дал совету бумагу, которой они прикрыли похищение.

— Он не мог знать, что строку заменят, — говорю я и слышу, как отчаянно это похоже на оправдание.

Рен открывает глаза. В них нет прежней ненависти, но облегчения тоже нет.

— Мог вынести всё наружу до того, как подписывать тайные приказы.

Мама не позволяет разговору превратиться в спор о человеке, которого здесь нет. Она вытаскивает из конверта второй лист. Это доклад Рена: пропавшие ведомости, серебряный осадок на форме, расход лечебных растворов и первые номера закрытых комнат. В углу стоит резолюция Кайдена, с которой начались те восемнадцать дней тайного расследования: «Признаки восстановления запрещённой программы подтверждаются. Оглашение отложить до установления связи с узлом щита. Наблюдение продолжить».

Я перечитываю последнюю фразу. Кайден уже подозревал программу. Он боялся, что