Подменная кадетка ледяного командора - Николетта Фэй

открытый удар по совету оставит Север без защиты, поэтому решил собрать полную цепочку — узнать, кто управляет Сердцем, куда уходит сила и как восстановить старый щит. Восемнадцать дней он позволял системе работать, надеясь остановить её одним точным движением.

Рен забирает свой доклад и находит внизу ещё одну пометку. Кайден запретил ему спускаться без сопровождения. Брат усмехается, но смех заканчивается кашлем.

— Вот эту команду я точно нарушил сам.

Он признаёт собственный выбор, не снимая вины с Кайдена. Командор не отправил его в Белый коридор. Он промолчал о коридоре, когда уже видел ведущую туда дверь, а Рен решил войти прежде, чем дождался помощи. Их ошибки сошлись в одном месте, и расплачивался за них человек, который теперь не уверен в собственных воспоминаниях.

Я складываю приказ вместе с докладом. Подпись Кайдена больше не выглядит клеймом предателя, но доверять ему так, как до Белого зала, я тоже не могу. Он пытался спасти Рена тайно, потому что снова выбрал расследование вместо открытого удара. Совет воспользовался каждым часом этой тайны.

Мама тем временем листает книгу выбытия. После номера Рена идут четыре строки, написанные разными руками. У первой кадет якобы переведён по болезни, у второй стоит гибель на учениях, две последние помечены срочным отправлением в дальние части. Напротив всех четырёх — тот же номер партии серебряной нити и отметка о продолжении стирки.

Я проверяю даты. Первый исчез через два дня после перевода Рена. Второй — ещё через четыре. Последних двоих забрали до конца тех восемнадцати дней, пока Кайден продолжал тайное расследование.

Он пытался вытащить моего брата и не успел. После этого у него оставались доказательства, власть и возможность поднять академию.

Кайден сохранил молчание — и Белый коридор получил ещё четырёх кадетов.

Глава 17. Побег из Белого зала

Четыре строки в книге выбытия идут сразу за именем Рена. Четыре человека исчезли, пока Кайден продолжал расследование.

Я складываю книгу, приказ Кайдена и Ренин доклад в один пакет. Бумага не помещается под курткой, углы впиваются в рёбра, зато теперь у нас есть то, что совет не сможет объявить моим видением. Мама уже закрывает разбухший шкаф, когда из стены доносится глухой удар. Не со стороны коридора — ниже, под сушильными барабанами.

Рен замирает, прислушиваясь. Серебряные линии на шее почти не светятся без прошитой рубахи, но его всё равно ведёт к двери. Он прижимает ладонь к камню и говорит, что началось запечатывание лечебного корпуса: сначала перекроют старые ходы, потом подадут удерживающий поток в кресла. Тех, кого не успели перевезти, оставят внутри до церемонии.

— Илай там, — напоминаю я. Рен смотрит на меня с усталой злостью, будто я произнесла то, от чего он сам пытался отвернуться. Мама вклинивает между нами свёрнутую ведомость и требует решать быстрее: прачечный проход начнут проверять, как только охрана найдёт пустую комнату и брошенную рубаху.

Мы могли уйти с доказательствами и живым Реном. В старой сушильне ждут две работницы, способные вывести нас за внешнюю стену. Через час Илай останется пристёгнутым к креслу, а я буду объяснять себе, что спасла брата и сохранила бумаги.

— Возвращаемся, — говорю я и перевязываю пакет льняным шнуром, чтобы не потерять при спуске. — Не за всеми сразу. Открываем ближайшее крыло, выводим тех, кто может идти, и уходим до полного запечатывания.

Рен отворачивается к стене. Он знает корпус лучше нас, однако возвращаться туда опаснее всего именно ему. Я разворачиваю найденную схему; мама первой замечает старый прачечный слив, ведущий от сушильни к нижним палатам.

Брат всё-таки накрывает пальцем нужный поворот. — После решётки будет развилка. Налево — Илай и ещё шесть кресел. Направо — глубинный сектор. Если услышишь команду, не спорь со мной. Бей по запястью два раза и отходи.

Я не принимаю последнее слово. Рен раздражается, срывается на кашель и договаривает уже тише: если он попросит связать его, я должна сделать это сразу. Не пытаться вернуть воспоминаниями, не ждать, пока он снова узнает нас. В Белом зале приказ будет сильнее без всякой нити в одежде — управляющий ключ связан с самим контуром.

Мама протягивает прочный бельевой шнур. Рен забирает его и засовывает за пояс. — Чтобы не искали, когда станет поздно.

Мы спускаемся через слив по железным скобам. Чем ниже, тем сильнее пахнет лекарственным раствором и горячим камнем. Мама идёт последней, закрывая за собой заслонки, которые не открывали годами; каждая забирает у нас ещё один путь назад. На развилке уже слышен ровный гул запечатывающего контура. Белые полосы ползут по стыкам кладки, заполняя щели серебряным стеклом.

Рен открывает первую решётку ладонью. Печать на виске вспыхивает, и его на мгновение выгибает от боли. Я удерживаю брата за локоть, пока мама подсовывает деревянный клин под створку. Если контур решит закрыться, металл раздавит клин, но даст несколько секунд.

В палате остались четыре человека. Два кресла пусты, ремни на них срезаны; возле третьего лежит Илай. Его успели отсоединить от трубок, однако не увезли. Он свернулся на боку, прижимая к груди руку, и дышит так тихо, что я проверяю движение воздуха у его губ.

Девушка у стены приходит в себя первой. На выбритом виске остаются круглые следы проводников. Увидев Рена, она пытается отползти вместе с креслом и кричит, чтобы управляющий ключ не подходил. Брат останавливается. В её памяти он остался человеком у запирающих рычагов; воду, которую Рен приносил пленникам, страх вытеснил.

— Он выводит вас, — говорю я и становлюсь так, чтобы девушка видела меня между ними. — Меня зовут Мира Эстен. Мы откроем ремни только после отключения общего контура. Где рычаг этого крыла?

Она смотрит на Клятвенную рукоять и перестаёт дёргать ремни. В дальнем простенке, за белой панелью, есть возвратный клапан. Илай предупреждал, что его можно удержать вручную, пока кресла освобождают. Человек, который встанет у клапана, примет остаточный поток на себя.

Рен уже идёт туда. Я заступаю дорогу и напоминаю: его источник связан с управлением, любой новый поток может усилить команды. Брат пытается отодвинуть меня плечом, не поднимая глаз. Мама вмешивается без просьб — протягивает сложенное вчетверо мокрое полотно и велит обернуть рычаг. Ткань с мыльным раствором плохо проводит серебряную магию; прачки пользуются этим, когда меняют прошитые иглы.

Рычаг всё равно обжигает Рену ладони. Пока он удерживает его, мы с мамой снимаем ремни с девушки и двух кадетов без сознания. Илай