Никто не должен знать - Карин Харт

выработался распорядок. Его нет большую часть светового дня, так что у меня много свободного времени. Когда моё внимание позволяет, я теряюсь в книге о цветах. Это единственное, что спасает мой разум, я думаю.

В другой жизни я была бы ботаником. В тишине этого подземелья я убеждаю себя, что ещё могу.

Я много хожу. Сплю тоже. Когда четыре стены начинают смыкаться вокруг меня, я поднимаюсь по ступеням и трясу дверную ручку. Она всегда заперта, но я никогда себе не прощу, если не проверю.

То же самое происходит на четвёртый день.

После завтрака и очередного требуемого поцелуя Бернс уходит в форме. Как и всегда, я жду, пока пройдёт достаточно минут, чтобы, даже если он оставит дверь открытой, я не столкнулась с ним на пути к полицейской машине. Сегодня это около десяти минут.

На цыпочках поднявшись по лестнице, я хватаюсь за ручку, полностью ожидая, что она заперта.

Она не заперта.

Я не останавливаюсь, чтобы подумать. Я не останавливаюсь, чтобы спросить себя, случайность это или ловушка.

Это ловушка.

Распахнув дверь, я оказываюсь в уютной гостиной. Я не вижу Бернса, хотя быстрый взгляд открывает большой экран телевизора, незажжённый камин, кожаный диван и две пары обуви, стоящие рядом.

Одна — явно форменные ботинки Бернса. Другая? Ботинки, которые были на мне на свидании с Дином.

Пузырь безумного смеха поднимается внутри меня. Всё это время, пока я была заперта в подвале Бернса, босиком, я гадала, что случилось с моими ботинками. А он всё это время держал их рядом со своими, как будто они всегда стояли там. Как будто я принадлежу этому месту.

Вы шутите.

Мне всё равно. Прямо сейчас мне просто всё равно. Это моя обувь, и я останавливаюсь только для того, чтобы сунуть ноги внутрь, прежде чем броситься к входной двери.

Как только я выбираюсь наружу, первое, что я замечаю, идёт проливной дождь. Как будто небеса разверзлись, вода хлещет стеной. Я почти ослеплена им, сила дождя почти прижимает меня к земле, когда я делаю свои первые шаги к свободе.

Они недолгие. Почти сразу одна рука ложится мне на горло, другая — на талию, и меня поднимают с земли и оттаскивают от двери.

Моя голова поворачивается. Промокший до нитки, его волосы стали невозможно чёрными из-за дождя, я вижу Бернса, держащего меня.

— Бернс? Что ты здесь делаешь?

— Не ожидала меня?

Нет. Он должен был быть на пути к работе, а я должна была быть на пути к свободе.

— Я...

— Я не на дежурстве. Не возвращаюсь в Спрингфилд два дня.

До меня доходит. Дверь была открыта не случайно. Он оставил её такой. Как и то, что он ждал, спрятавшись, стоя под проливным дождём, ожидая, что я сделаю, когда...

Он абсолютно безумен. Опасен. И хитёр.

Хуже, я не могу поверить, что забыла об этом даже на секунду.

Борясь с его хваткой, я задыхаюсь:

— Ты обманул меня?

Он перемещает нас под узкий навес на крыше домика, из которого я только что сбежала. Опустив меня на ноги, он прижимает моё тело одной рукой. Другой? Его рука ложится мне прямо на горло.

Как и его губы.

Безумный ублюдок начинает целовать моё горло. Я пыталась сбежать, а он начинает целовать меня.

Наконец он поднимает голову, в глубине его тёмно-синих глаз чистое безумие, когда он говорит:

— Я проверял тебя.

Без сомнений.

— Зачем?

— Я владею тобой, Анджела. Твоим телом. Твоей душой. Твоей верностью тоже. Я буду трахать тебя... это твоё тело. Я женюсь на тебе... это твоя душа. И когда ты не воспользуешься лёгким выходом из того, что у нас есть, я буду знать, что у меня есть твоя верность.

— Я знаю тебя всего четыре дня!

— Ты знаешь меня неделями, — поправляет он, покусывая моё горло. Его рука, как ошейник, держит мою голову прижатой к стене домика, и я не могу сбежать от тепла его рта. Это такой контраст с холодным дождём, что я нагреваюсь вопреки здравому смыслу. — С той маргаритки.

Эта глупая, глупая маргаритка.

Последнее облизывание — и внезапно мы двигаемся. Не к двери, как я ожидала. Вместо этого он полутащит, полунесёт меня к импровизированной парковке рядом с домиком. Его патрульная машина ПДС припаркована рядом с огромным пикапом.

Используя свою силу, он перегибает меня через капот своей патрульной машины, задрав футболку ПДС, которая всё ещё на мне, насколько это возможно.

Я взвизгиваю. Капот машины покрыт дождём, металл держит холод гораздо сильнее, чем стена домика. Он проходит сквозь футболку, обжигая мою грудь. Она практически приплюснута к капоту, пока Бернс заставляет меня выгнуть спину, выставив задницу наружу.

— Видишь. Я уже предупреждал тебя, ангел. Хороших девочек ласкают, а плохих? Их наказывают.

К тому времени, как футболка сбивается вокруг моей талии, у меня есть довольно хорошее представление о том, какое «наказание» у него на уме.

Это удовольствие, да. Просто удовольствие, которое он получает не по нашей договорённости «услуга за услугу».

Я могла бы закричать. Мы больше не в подвале с его звукоизоляцией. И хотя его домик окружён деревьями и холмами, должен быть кто-то поблизости. Верно? Может быть, они услышат меня. Может быть, они спасут меня.

А может быть, мне стоит подождать и посмотреть, что именно мой похититель задумал для меня.

— Что... что ты собираешься со мной сделать?

Бернс проводит большой рукой по задней стороне моего бедра. Его жар обжигает меня сквозь холодный дождь.

— То, что хотел сделать с тех пор, как впервые тебя увидел.

Я извиваюсь, пытаясь вырваться из его хватки. Это не притворство.

— Ты не можешь, — задыхаюсь я. — Ты обещал.

Он сказал, что я могу ему верить. Что если я позволю ему делать со мной всё, что он хочет... пальцами, языком... он не засунет свой член внутрь меня. Он подождёт, пока я сама этого захочу.

Пока я не начну умолять.

Пальцы Бернса впиваются в мои бёдра. Его тело наклоняется надо мной, прижимая меня к холодному, скользкому капоту. Дождь капает с его челюсти на мою шею. Несмотря на то, что мы оба промокли, его жар, как клеймо, проникает сквозь прилипшую к нам одежду. И его член... в этой позе он прижат к моей заднице. Я не могу отрицать, что он возбуждён. Что он, вероятно, спланировал всю эту ситуацию, чтобы я попыталась сбежать, и он мог наказать меня, трахнув впервые.

С того момента, как я очнулась, прикованная к той койке, я знала,