Натурщица - Эсми Де Лис

о завтрашнем квесте. Обе в восторге и уговаривают меня пойти. В конце концов я сдаюсь. Пусть будет квест, если это заставит меня хоть немного почувствовать себя живой.

Телефон в кармане внезапно вибрирует. Я отхожу от подруг, которые оживленно спорят о макияже и шляпах. На экране вспыхивает номер, от которого сердце мгновенно сжимается, – папа.

Я глубоко вдыхаю и провожу пальцем по зеленой кнопке.

– Лили? – Его голос низкий и усталый. Видимо, отец звонит после смены. – Как ты, доченька? Как Серемор? Учеба?

У меня пересыхает в горле, но отрепетированные слова слетают автоматически:

– Все отлично, пап. Учусь хорошо, даже думаю подготовить пару работ для выставки. И подрабатываю немного. – На лице появляется улыбка, но глаза предательски наполняются слезами.

– Вот умница, – говорит он с гордостью. – Мы с мамой так переживали, но теперь можем спать спокойно. Я всегда знал, что у тебя все получится.

Я зажмуриваюсь, чтобы не дать слезам вырваться. Его слова режут сильнее ножа. В них та самая вера, которой я не заслуживаю.

Потому что правда в том, что я живу в страхе. В страхе за свою жизнь.

Потому что вместо блестящей карьеры я выбираю выживание.

Но как сказать это ему? Как разрушить образ «успешной дочери», ради которого я уехала в Серемор?

– Ты молодец, Лили, – мягко говорит отец. – Главное – не сдавайся. Мы верим в тебя.

– Спасибо, пап, – выдыхаю я, стараясь звучать бодро, хотя внутри все горит.

Когда звонок обрывается, я стою неподвижно, обняв себя за плечи. Грудь сжимает боль, пальцы дрожат. Я опять солгала.

Но, может быть… когда-нибудь эта ложь станет правдой?

Учебная неделя наконец заканчивается. Улицы Серемора дышат влажным холодом, фонари бросают тусклый, бледный свет. Я спешу домой, зарываясь в воротник пальто. В сумке у меня лежит пистолет – пустой, но он успокаивает меня. Я все время забываю купить к нему патроны. Да и не знаю, где их достать. Мысленно делаю пометку: спросить у Алистера.

Когда подхожу к подъезду, сердце ухает вниз. В темноте, прямо возле моей двери, кто-то стоит. Холодная волна пробегает по коже, и думаю, что это Скульптор. Я застываю, словно меня приковали к земле. Пальцы нащупывают в сумке оружие, но руки дрожат.

– Лили? – Знакомый голос разрывает вязкую тишину. – Это я.

Я моргаю, выныривая из кошмара. Рейз. Это всего лишь Рейз. Он выходит из тени, и вместе с его появлением по телу прокатывается облегчение, сменяющееся злостью на саму себя. За то, что я снова поверила в худшее.

– Что ты здесь делаешь? – Мой голос дрожит, и я ненавижу, что он это слышит.

– Я звонил тебе целую неделю. Ты не брала трубку. – Рейз говорит быстро. – Я думал, что с тобой что-то случилось.

– Все хорошо, – вру я, натягивая слабую улыбку. – Просто завал по учебе. Тебя ведь не было в колледже? Где ты был?

– У меня были дела с отцом.

– Давай зайдем ко мне?

Щелчок замка. Мы входим в мою маленькую квартиру. Я включаю свет. Мой «дом» выглядит как убежище после бури.

– Как идут дела с тем журналистом? – спрашивает Рейз, разглядывая мои картины. – Есть новости?

– Отправила ему одну зацепку. Жду, когда проверит, – отвечаю я, стараясь звучать спокойно.

Я не говорю другу всей правды. Ни про похищение. Ни про Скульптора. Ни про ту ночь в машине и гонку. Рейз теперь тоже стал тем, кого мне приходится обманывать.

– Пожалуйста, не скрывай от меня ничего. – Он подходит ближе, кладет руки мне на плечи. – Я беспокоюсь за тебя.

– Все в порядке, – отвечаю я автоматически. – Мне просто нужно время прийти в себя.

Он не верит. Вижу это по его глазам. Он читает меня, страницу за страницей, ищет то, что я не хочу показывать.

– Слушай, – начинаю я, натянуто улыбаясь. – Девчонки зовут завтра на квест. Викторианское поместье. Хотим развеяться. Пойдешь с нами?

– Нет уж. Спасибо, – отрезает он холодно. – У меня есть дела гораздо важнее.

Я поднимаю брови.

– Что с тобой? Я просто предложила.

– Вы идете веселиться, словно все в порядке. – Его голос становится резким. – А я вижу, что с тобой что-то не так. Ты все скрываешь, Ли.

– Со мной все в порядке! – выпаливаю я слишком громко и быстро.

– Не ври. – Он сжимает кулаки. – Ты изменилась. Ты врешь всем, даже мне. Думаешь, я не замечаю?

Я отвожу взгляд, сцепляю руки за спиной, чтобы не выдать дрожь.

– Ты не поймешь меня.

– Так объясни. – Он делает шаг ближе. – Я же твой друг. Или мне перестать им быть?

– Рейз… – Я почти шепчу, потом выпрямляюсь. – Я не обязана отчитываться перед тобой за каждый шаг.

Молчание. Его лицо бледнеет, глаза темнеют. Несколько секунд тянутся, как вечность.

– Ты отталкиваешь единственного, кто остался рядом, – говорит он тихо.

Я не отвечаю. Только прижимаю руки к груди и отворачиваюсь к окну, чтобы не видеть, как Рейз уходит. Я хочу остановить его, но гордость сжимает горло. Квартира снова погружается в тишину, но теперь она становится вдвое мучительнее.

По вечерам я сижу в своей комнате за мольбертом. Последние несколько дней работаю над четырьмя картинами, и все это время Рейз не появляется. Не пишет, не звонит, не приходит. Его молчание давит, и от этой тишины внутри пусто. Чтобы не чувствовать ее, я просто рисую. Снова и снова. Не отпускаю кисть из рук.

Я смотрю на каждую из работ по очереди, но ничего не чувствую, кроме усталости. В них нет жизни, нет той душевной атмосферы, что раньше рождалась под моей рукой. Я пробую писать свободнее, меняю кисти, технику, темп, но все равно получается одинаково.

На одной – девушка с закрытыми глазами. На другой – серые улицы Серемора. Еще одна – натюрморт с яблоками и стеклянной вазой. Четвертая остается незаконченной. В углу торчат неровные мазки, я никак не могу свести их в единое целое.

Отхожу, потом снова приближаюсь, приглядываюсь к деталям, но все кажется мертвым. Я знаю, технически все сделано верно, но там нет меня. Ничего. Пустота.

Я кладу кисть, опускаюсь на стул и обхватываю голову руками. Все это похоже на бессмысленный ритуал. Я рисую, потому что должна, а не потому что хочу.

Раньше мои картины «дышали». Сейчас они просто бессмысленные пустые оболочки.

Я резко поднимаюсь. Подхожу к мольберту, срываю незавершенный холст и швыряю в угол. Краска еще влажная, алые мазки размазываются по белой стене.

Дыхание сбивается. Я бросаюсь к остальным работам, одну за другой снимаю их с подставок и прижимаю к стене. Потом, не выдержав, пинаю ближайшую, холст падает, ударяется о край стола и валится лицом вниз.

– Ненавижу, – вырывается у меня.

Я хватаю две картины сразу, волоку их к шкафу, пихаю внутрь, прижимая дверцы коленом. Еще одну запихиваю под