Цена прощения - Татьяна Катаева

Готова ли я?

Безусловно.

А вот он... готов ли он?

Глава 18. Ева

Чем ближе я подхожу к галерее, тем сильнее сжимаю кулаки. Но и это не помогает спрятать дрожь в конечностях. Сейчас я его увижу. Да, он будет обнимать и целовать другую, но я смогу побыть ещё немного рядом. Я украду частичку его времени, чтобы потом хранить в сердце воспоминания. Да, горькие… но других у нас уже не будет.

Останавливаюсь перед зданием и осматриваюсь по сторонам. Не то чтобы боюсь кого-то встретить из знакомых — просто не по себе. В такие моменты я жалею, что не курю. Сейчас бы смогла немного отвлечься от мыслей и успокоиться. Интересно, брат всё-таки сообщит Антону, что я ушла из дома, или нет?

Честно признаюсь, что хотела уйти незаметно. К сожалению, не вышло. Потому что прежде чем выйти из комнаты, в мою дверь постучали. На самом деле, знала бы я, что это Эльдар, — не открыла бы. Послала к чёрту и ждала, пока он уйдёт.

Я думала, это мама зашла узнать, как у меня дела. Только на неё не могу сердиться. Да, она тоже не сказала мне. Но я уверена — потому что брат запретил. Миллион доводов ей привёл, почему нужно молчать.

— Что тебе надо? Я спешу, — голос звучит холодно, отрывисто. Я даже не поднимаю на него взгляд, потому что знаю: если встречусь с его глазами, то могу сорваться. А я не хочу. Не сейчас. Не перед этой чёртовой выставкой.

— Нам надо поговорить, — он проходит внутрь, как будто это всё ещё его дом, его право входить в моё пространство.

— Мы всё сказали друг другу год назад. Да и вчера, и сегодня вроде нормально поболтали, братишка, — отрезаю я, захлопывая дверцу шкафа. Сердце колотится, пальцы дрожат, но я не дам ему этого увидеть.

— Ева, не начинай. Я понимаю, что ты злишься. Но я пытался тебя защитить.

— Защитить?! — я резко поворачиваюсь к нему, и воздух в комнате будто трескается от напряжения. — От чего, Эльдар? От правды? От возможности хотя бы знать, что он жив?! Что он прошёл через ад, а я даже не имела права об этом узнать?!

Он молчит. Только сжимает челюсть, как делает всегда, когда не может найти аргументов.

— Да ты вспомни, какой ты стала после него, — наконец произносит он. — После всего, что он с тобой сделал, ты бы опять побежала к нему! Я видел, как ты умирала тогда, Ева. И я не мог позволить тебе снова туда вернуться.

— Ты не мог позволить? — я смеюсь, но этот смех — горький, рваный, почти беззвучный. — А кто ты, чтобы решать за меня, брат? Кто дал тебе право играть богом в моей жизни?!

— Я твой брат! — повышает он голос. — И я не собирался смотреть, как ты опять ломаешься из-за него!

— Поздно, Эльдар. Я уже сломалась. Тогда, когда вы все дружно решили, что мне лучше жить во лжи. Что я не выдержу. Что я слабая!

Он делает шаг ближе, но я отступаю. Между нами остаётся метр — как пропасть. Он больше не любимый брат. Он больше не тот, на кого я смотрю с обожанием. Он тот, кто вместо того, чтобы протянуть мне руку помощи, кинул меня на дно ямы, из которой я до сих пор не могу выбраться.

— Ты не понимаешь, — тише говорит он. — Он был не в себе. После аварии у него амнезия. Он даже не помнил, кто он такой. Зачем тебе было всё это видеть? Зачем рвать старые раны?

— Потому что это мои раны! — кричу я. — И я имею право знать, кто их оставил! И помнить, как они болят!

На секунду становится тихо. Мы просто стоим друг напротив друга — два осколка одной семьи.

— Ева, — он опускает глаза, — я просто хотел, чтобы ты жила.

— Я жила, — выдыхаю. — Только это была не жизнь, а выживание. Ты хоть понимаешь, что сделал? Я сегодня иду на его выставку. Знаешь почему? Не потому что хочу увидеть, как он счастлив. А потому что хочу убедиться, что он правда жив. Чтобы отпустить наконец, — говорю это и сама себе не верю. Потому что отпустить его — подобие смерти.

Эльдар молчит. Потом тихо, почти виновато:

— Антону я ничего не скажу. Но ты снова играешь с огнём, сестрёнка.

Я усмехаюсь и беру сумочку.

— Я уже обожглась, брат. До костей. Так что не бойся — мне больше нечего терять.

И выхожу, хлопнув дверью.

А сейчас я стою у дверей галереи, делаю глубокий вдох и выдыхаю. Простые упражнения от моего личного психиатра. Вот бы Дарина была рядом. Она бы взяла меня за руки — и я бы не чувствовала себя так одиноко в этом мире.

Воздух пахнет краской, свежей бумагой, кофе и дорогими духами гостей. Всё будто застыло в мягком, полированном блеске — пол отражает свет софитов, стены — гладкие, белые, на них ряды рамок. Картины, фотографии, лица людей, улыбки… и где-то среди этого всего — он. Я не рассматриваю пока ничего. Я пришла посмотреть на него, а не на работы.

Сердце бьётся так, будто хочет вырваться наружу.

Шаг, ещё шаг. Каблуки звенят по мрамору, а внутри — будто тишина после взрыва.

Сначала я вижу спину. Широкие плечи, привычный изгиб шеи. Его походку я не спутаю ни с чьей. Даже через толпу. Я застываю, как будто наткнулась на живую память.

Ту, которая, казалось, умерла.

Он стоит возле своей работы — огромный чёрно-белый портрет женщины в движении. Свет и тень переплелись так, будто сама фотография дышит. Я знаю этот взгляд. Эти руки. Эту манеру ловить момент — будто он всё ещё помнит, как я смеялась, когда он снимал меня.

Нет, Ева, не вздумай сейчас реветь.

Только не здесь. Потом.

И вдруг он оборачивается. Словно почувствовал моё присутствие.

Наши взгляды встречаются.

И мир снова останавливается.

На секунду — может, на миг, а может, на вечность — я вижу, как его глаза чуть расширяются. Он будто не ожидал… будто где-то глубоко внутри что-то щёлкнуло.

Всего одно мгновение — и мне показалось, что он посмотрел на меня как раньше. С восторгом и любовью...

Но проходит ещё одно мгновение, и он просто улыбается. Тёплая, сдержанная, почти профессиональная улыбка, за которой пустота. Нет, он меня не помнит.

— Ева... — произносит он, будто пробует моё имя на вкус.

— Здравствуй, —