Цена прощения - Татьяна Катаева

Я не помню, как очутился на пороге домика Кирилла. Помню только паническую потребность действовать. Как будто всё тело знало: нельзя стоять. Нельзя слушать чужие слова, когда она не рядом. Я вломился в дом, как в огонь — приглашения не надо. Мелкая всё ещё спала на кровати, где-то в ванной слышался шум воды — Кирилл, значит, в душе.

Я схватил ключи со стола так, словно это были ключи от последнего шанса. В руке они казались горячими, и я вдруг подумал, что мог бы сжечь ими весь мир, если бы это вернуло ей хотя бы улыбку. Но ключи не вернут доверие. Я сжал их до боли в ладони и вылетел на улицу.

В машине рука дрожала на руле, сердце — словно молот — билось в висках, и каждый поворот головы грозил обнажить бездну. Я включил зажигание, и мотор рявкнул, как зверь, который знает дорогу к добыче. Дорога домой казалась бесконечной, хотя на самом деле расстояние было смешно маленьким. Но километры растворялись в моей голове — там эхом отдавались её слова.

Те строки из письма. "Ты оказался умелым игроком..." — как нож, который не выпускают из-под кожи.

Я звоню Диане ещё на подъезде. Благо хотя бы рабочий мобильный утащил с собой.

— Диана... — выхватываю я из динамика, голос у меня становится истеричным, я сам не верю, что произношу.

— Саша? Ты почему так кричишь? — в ответ слышу её сонный, испуганный голос.

Я не могу молчать. В голове — вихрь, который давит на слова, и они вылетают наружу, не по порядку, без связки.

— Она... она ушла. Ева всё узнала... я хотел защитить её, понимаешь? Это была месть, да, я признаю, но я... я влюбился по-настоящему, блядь! Я хотел всё объяснить... я не хотел причинять ей боль, Диана, не хотел!

— Саша, замолчи, дыши, — голос сестры стал ровнее, собраннее. — Медленнее. Что случилось конкретно? Кто прочитал? Почему она ушла?

Я рассказываю, и слова — как ледяные капли — ложатся на горячее сердце. Каждая деталь немедленно оживает и режет. Я слышу через неё: "Я не смогу простить", — и меня ломает. Диана молчит, только вдохи её слышны, и потом — хрипотца:

— Я не ожидала, братик. Я... не знаю, что сказать. Как ты мог? Ты понимал, к каким последствиям это ведёт? Ева... она доверяла тебе. Ты вспомни, что пережила Ангелина. Как она страдала. Была сломлена... Ты же поступил ещё хуже. Намеренно пытался её растоптать.

— Я знаю! — ору я в трубку, и звук эхом отскакивает внутри машины. — Я знаю! Я дурак, я мудак. Но, блин, я люблю её! Люблю — и это правда! Я сыграл ужасно, но она стала для меня всем. Я не могу без неё. Диана, умоляю, не оставь меня в этом. Помоги мне. Скажи, что мне делать.

Она вздыхает так глубоко, что мне кажется — у неё ломается что-то внутри. Тишина на другом конце тянется бесконечно.

— Ну ты натворил... — наконец шепчет она. — Ладно. Слушай меня: успокойся, приедь домой. Я сейчас буду. Мы поговорим. Но не звони ей. Не сейчас. Дай ей время. Ведь лучшее, что ты можешь сделать — показать, что ты изменился, а не кричать, не умолять в трубку. Действия. Сделай так, чтобы она увидела это.

Я не хочу ждать. Но что-то в голосе Дианы — твёрдое и взрослее моего — зацепилось за остатки разума. Она права: мои крики ничего не исправят. Только действие.

— Я еду домой, — отвечаю я ровнее, чем чувствую.

— Придёшь — скажу, что делать дальше, — коротко отвечает она, и связь прерывается.

Я давлю на газ, но машина будто прилипла к дороге. Дыхание рвётся, глаза горят. В памяти — её лицо: то, что мне казалось вечно моё — теперь будто бы зеркало, разбитое на миллион осколков. И я понимаю, что не просто поломал доверие — я обманул человека, который любил меня. Это знание прессует так, что хочется кричать до потери сознания.

Но злость — она другая. Она не на кого-то. Она на себя: за трусость, за расчёт, за то, что заменил человеческое чувство на жестокий план. Я хотел отомстить Высотникову, но забыл, что в этой ставке фигурировала не только месть — там была она. Её глаза. Её голос. Её доверие.

По дороге я прокручиваю в голове варианты, как исправить. В голове рождаются пустые обещания — я выдерну их все на свет, покажу доказательства искренности. Куплю столько цветов, что ей надоест; устрою такое, что забудутся все старые боли; потребую у себя искупления — но разве слова перестанут резать? Разве признание в любви смоет то, что было? Мне кажется, нет. Но я должен попробовать. Я не могу иначе.

Подъезжая к дому, я вижу её силуэт у окна — нет, это мне привиделось, сердце дрожит. Я слепо ищу место парковки, машина скользит, и я почти вбегаю в подъезд.

Уже перед дверью в дом я понимаю, что ключей у меня нет. В спешке я попросту оставил их в домике. Я стучу в дверь, в надежде что она там. Но тишина отдаётся грохотом в моём сердце.

Нервы сдают. Я разгоняюсь и начинаю плечом выносить их. Боль физическую почти не ощущаю, только душевную. Она плачет. Ей больно. Я чувствую это.

Я падаю на колени, потому что ноги отказывают держать меня. И снова — паника, боль, осознание, что я потерял не только женщину, но и себя. И в этот момент, когда хочется всё бросить и утонуть в отчаянии, в мозгу включается одно простое решение: не сдаваться.

Я собираюсь, встаю, вытираю щёки кулаком и уже с другим голосом — не тем, что кричал в панике Диане — с голосом, который мне самому кажется странным, спокойным и твёрдым:

Я верну её и всё исправлю.

Эти слова — клятва, вырванная из горла.

Дав себе пару секунд на переосмысление, я вспоминаю, что установил в телефоне программу Еве, дабы всегда видеть, где она находится. Это не из-за ревности, это чтобы не бояться, что с ней что-то случится. Но мой телефон остался в домике. Мне надо быстро его найти и отследить Еву. Главное — найти, всё остальное потом.

Я не послушал сестру и не стал её дожидаться. Дверь мне так и не удалось выбить, но замок уж точно придётся менять. Но это