Цена прощения - Татьяна Катаева

вот сейчас, эти двое — уже совсем другие люди. У них разные жизни. Они живут в разных странах. Делят постель с другими людьми. У них своя жизнь, которая не должна была пересекаться больше. Не должна была... Потому что люди, которые окружали этих людей, сделали всё, чтобы эти двое больше никогда не встретились.

Не судьба, — говорили они.

Не достойны, — думали они.

Нельзя, — сказали они и сделали всё для этого.

А эти двое взяли и пересеклись. Столкнулись, сцепились взглядами и...

— Привет, Ева, — даже не замечаю, как он преодолевает расстояние и уже останавливается передо мной. — Ты рано.

— Да вот... — прочищаю горло и смотрю в сторону. — Решила прогуляться перед... кх-кх... фотосессией.

Не могу же я сказать, что после уезда Антона я проплакала более двух часов. А потом просто не могла сидеть на месте. Зарисовав синяки под глазами, я вышла и просто шла. Ноги болят от усталости, но мне хоть бы что. Я тут. Рядом с ним. Смотрю в его глаза...

— Что ж... — прочищает он тоже горло. — Тогда пойдём.

— Пойдём.

Сказать легче, чем сделать. Потому что ноги не слушаются. Их просто-напросто отбирает. И пусть Саша идёт сзади, я чувствую его дыхание. Он близко... Год я об этом мечтала.

— Может, кофе, чай? — открывая студию, пропускает меня вперёд. Я снимаю пальто и вешаю его на крючок. Непослушные руки подрагивают, и я не могу попасть. Саша забирает его у меня и делает всё сам. — Проходи. Я сейчас.

— Визажисты или парикмахеры будут? Какой стиль съёмки?

— Никого не будет. Мы сами. Я бы хотел снять тебя настоящую — без грима, этих масок и мишуры. Если ты, конечно, не против.

— Мне без разницы. Как скажешь, так и сделаем, — бурчу себе под нос. И это правда. Мне плевать, как я буду выглядеть в кадре. Я просто хочу, чтобы он снимал. Кадр за кадром.

— Ева, молоко закончилось, Раф не смогу сделать, — буднично говорит, а я замираю.

— А с чего ты взял, что я люблю Раф?

— Не знаю, — немного теряется. — Просто я его пью и тебе решил предложить.

Дело в том, что Раф — моё любимое кофе. Саша знал это раньше. Сам же он любил чистый чёрный без сахара. А теперь любит Раф...

— Ладно, коль с кофе не задалось, может, приступим. Мне не терпится с тобой поработать.

Свет в студии мягкий, рассеянный. Белый фон, высокий штатив, запах кофе и фотоплёнки — всё как тогда. Только мы другие. Взрослые. Израненные. Осторожные. Чужие.

— Встань сюда, ближе к свету, — тихо говорит Саша, будто опасается разрушить воздух между нами.

Я киваю, машинально делаю шаг вперёд. Каблуки отзываются гулким стуком по полу, и этот звук, как выстрел, разбивает тишину.

Саша берёт камеру, проверяет что-то в ней, настраивает. Я чувствую — взгляд пронзает, даже когда он за объективом. Он молчит, но будто читает всё с моего лица. Каждую дрожь, каждый вдох.

— Хорошо… немного поверни голову. Да, вот так. Замри.

Голос хриплый, низкий. В нём нет профессиональной холодности. Он словно шепчет не модели, а женщине, которую всё ещё помнит телом.

Я поворачиваюсь. Прядь выбивается из хвоста. Саша делает шаг ближе — тихий, осторожный. Его пальцы касаются резинки и стаскивают её, рассыпая волосы по спине и плечам, поправляет прядь у моего виска. Так нежно, будто он касается воспоминания.

— Так лучше, — выдыхает.

Я не дышу. Не могу. Потому что это прикосновение обжигает сильнее любого прожектора.

Щёлк.

Щёлк.

Кадры сменяют друг друга. Я делаю то, что умею — позирую. Настоящая я осталась за дверью студии, сюда вошла пустышка, которая умеет играть на камеру. В ней нет настоящих чувств. Нет воспоминаний о касании этого мужчины. Нет любви.

Я работаю плавно, уверенно, будто тело моё автоматом вспоминает, как надо: как повернуть плечо, как отвести взгляд, как чуть приоткрыть губы.

Потому что если впустить в эту студию хоть частичку чувств — всё закончится катастрофой. Слёзами. Криками и моей явной болью. А так нельзя. Я должна помочь ему вспомнить без слов.

Но я всё равно чувствую, как его взгляд скользит по мне, по каждой линии, по изгибу шеи, по рукам, которые дрожат едва заметно.

— Ева, — шепчет он где-то из-за камеры.

— Что?

— Не закрывайся. Я хочу видеть тебя. Настоящую. Не позу. Тебя.

Настоящую? Если бы он знал, как страшно быть настоящей рядом с ним.

Я делаю глубокий вдох, откидываю волосы, стягиваю блузку через голову.

Под ней — кружевное чёрное бельё. Тонкие лямки, мягкий гипюр, чуть блеска от света.

На секунду я ловлю его взгляд — и вижу, как зрачки расширяются.

Да, он замер. Рука, держащая камеру, чуть дрогнула. Он будто забыл, где находится. Фотограф, который работает в стиле «ню», замер, когда увидел меня в белье. Значит ли это хоть что-то?

— Продолжай, — едва выдыхает.

И я продолжаю. Потому что если остановлюсь — заплачу.

Я вспоминаю, как когда-то покупала такой же комплект. Тогда это было для него. Для первой настоящей съёмки. Но я забыла его дома и тогда осталась без ничего. Он снял меня «ню», говорил, что это не про тело, а про душу. Что я самая красивая, когда не боюсь себя.

Щёлк.

Щёлк.

Я двигаюсь плавно — изгибаю спину, поворачиваюсь боком, опускаю взгляд. Саша подходит ближе, касается плеча.

— Не так. Расслабься, — тихо говорит.

Его ладонь ложится на моё плечо. На секунду — тишина. Только дыхание. Его и моё. Смешанное.

Я поднимаю глаза, и наши взгляды встречаются.

Он будто хочет что-то сказать, но не решается.

А я — не должна. Мне нельзя говорить то, что требует сердце. Оно просит кричать о любви. Просит рассказать ему правду. Просит в ответ его любить...

Я не должна этого хотеть. И всё же…

Медленно, почти машинально, я отстёгиваю лифчик. Тонкие бретели спадают с плеч. Ткань падает к ногам. Воздух между нами густеет.

Он перестаёт фотографировать.

Просто стоит.

Смотрит.

И молчит.

Я чувствую на себе этот взгляд.

Я прикрываю грудь рукой, как и положено модели, и продолжаю позировать. Но в моей груди сейчас такой Армагеддон. Сердце стучит гулко, на коже выступают мурашки. И пусть Саша продолжает фотографировать, я знаю, что он смотрит сквозь призму объектива. Но видит ли он сердцем? Или же только глаза видят меня?

Я снимаю юбку и остаюсь в одних кружевных трусиках. Дело не в желании раздеться перед ним. Возбудить. Нет. Я хочу, чтобы он вспомнил это тело. Как обласкал его. Как сводил