Тьма ярче света - Екатерина Вострова

Я имела в виду, что раз не умею, то стоит поучиться, но Биен расценил это по-своему.

— Хочешь, чтобы я отравился? — усмехнулся он.

— Угадал, — буркнула я, уткнувшись в лесные травы.

Мужчина подошел сзади и осторожно развернул меня к себе за плечи. Я хотела опустить лицо, но он не дал этого сделать, подцепив подбородок указательным пальцем.

— Мариэтта, ты чем-то расстроена? — вкрадчиво спросил.

«Еще и издевается!» Я так разозлилась, что вскинулась с вызовом в глазах. Он предложил мне умереть, а теперь спрашивает, чего я переживаю? Захотелось плюнуть ему в лицо, накричать, отвесить пощечину. Но все мои слова разбились об одно-единственное его:

— Прости.

Это было настолько неожиданно, что я не нашла, что ответить. Просто стояла и смотрела в ясные голубые глаза, ярче неба над домом моего отца.

Не дождавшись реакции, Биен добавил:

— Я был неправ. Ты мне помогла, и я должен отблагодарить тебя, а не кричать.

— Твоя рана! — моментально опомнилась я. — Тебе же еще нельзя ходить. Слишком мало времени прошло, кровотечение может снова открыться…

Я попыталась заглянуть ему под рубашку (как только смог встать, переодеться и прийти сюда, в его-то состоянии?!), чтобы проверить, не съехала ли повязка.

— Мне, конечно, весьма приятно, госпожа Гудвил, что вы готовы перейти сразу к делу, но раздевать я предпочитаю сам, — усмехнулся он. — Как насчет игры? Я снимаю свою одежду, а вы свою. По одному предмету за раз.

Я уже задрала его рубаху до самой груди и не нашла на поджаром торсе совершенно никаких следов ранения. Завороженно провела по гладкой коже кончиками пальцев.

Биен перехватил мою руку.

— Значит, играем? — подмигнул он.

— Что? — И только тут до меня дошло, о чем он только что говорил и как все это выглядит со стороны. Щеки запылали.

— Нет! — Я попыталась отскочить в сторону, отчаянно замотав головой. — Нет, — повторила тише. — Нам нельзя так поступать.

— Нельзя? — Биен сделал вид, что задумался. — Почему?

— Это неприлично. Незамужней девушке не стоит так поступать.

От самой мысли о непотребстве, о котором говорил Биен, бросало то в жар, то в холод. Даже с Рональдом я никогда не позволяла себе ничего подобного. Да он бы и не посмел опорочить мою честь или поставить в неловкое положение. При дворе довольно строгие нравы, но я не раз слышала шепотки о том, что порой происходило за закрытыми дверями. От этих слухов волосы на голове шевелились.

— Но как же мое здоровье? Лекарь Гудвил, вам стоит проверить еще раз. — Биен снова подошел и, взяв мою руку, завел ее себе под рубашку, приложив туда, где билось сердце. — У меня здесь болит.

По спине сползла в низ живота волна мурашек и скрутилась там тугим узлом. Тело наполнило странным теплом, а дыхание участилось.

— Я не лекарь. Я не смогу вылечить.

— А мне кажется, ты как раз и поможешь.

— Не будем совершать ошибку, — дрожащим голосом возразила я.

Обняла себя свободной рукой, словно это могло защитить, но так и осталась стоять столбом. Биен обнял меня за талию и притянул к себе.

— Ошибку? — Он улыбнулся. — Я не считаю это ошибкой.

Было бы ложью сказать, что мне не хотелось узнать, что было бы, не оттолкни я его тогда. Но все вбитые с девства принципы буквально кричали: «Остановись, не надо, ты пожалеешь!».

Рука мужчины, что удерживала мое запястье, скользнула выше, к предплечью, к плечу. Биен не отводил взгляда, и это зачаровало. Я больше не вырывалась, позволяла гладить меня и с исступлением смотрела на губы Биена.

— Это будет всего лишь поцелуй. Никто не узнает и не наругает тебя. Поверь, честь порочится не так… совсем не так. Доверься мне. Иди же сюда…

Я потянулась к нему осторожно, недоверчиво, но уже готовая к ласке. Желая ее. Коснулась робко, смазала поцелуй и попыталась отстраниться, но Биен не позволил. Теперь он не подавлял, а мягко направлял, позволял самой действовать.

Я чувствовала его дыхание на своей коже, в ушах оглушительно стучало сердце, но страх постепенно исчезал, и вместо него появлялось что-то иное — темное, запретное и такое притягательное.

* * *

Биен не прерывая поцелуй подхватил Мариэтту на руки. Как же поспешно он дал обещание о том, что будет «всего ли поцелуй», и как сложно было бороться с собой, желая куда большего.

Почувствовав, как он поднял ее, девушка перервала поцелуй. Посмотрела мутным взором, закусив губу. Такую сладкую и желанную.

— Нам лучше остановиться. — прошептала она.

В комнате как будто потемнело, даже магический огонь уже казался не таким ярким. Лицо девушки отразило страх и сомнение.

Он задержал ее всего на мгновение дольше, лишь хотел продлить это сладкое томление.

— Отпусти меня на пол, — произнесла она, но при этом с таким отчаянием, что маг почувствовал себя виноватым.

Он почувствовал странное давление на руки. Будто кто-то невидимый заставлял его выполнить ее волю. Попытался сопротивляться, но это чувство оказалось слишком сильным.

Ему едва хватило самообладания, чтобы осторожно разжать объятия и поставить Мариэтту, а не уронить.

Она мелко задрожала, но при этом благодарно кивнула, хоть взгляд ее был при этом совсем несчастным. Неужели глупышка так переживает? И при этом сама же отталкивает его?

— Оставь меня, — сказала она твердо. При этом вид ее был таким несчастным, что оставить ее сейчас было бы преступлением.

Вот только ноги сами по себе потянулись к двери, а руки, словно под чужим контролем, открыли ее.

Биен обернулся, но Мариэтта уже не смотрела на него. Ее глаза были закрыты.

Дверь за ним закрылась с тихим щелчком. Почему он ушел? Почему не мог сопротивляться этой невидимой силе?

«Ритуал обручения…» — не может быть, ведь даже не он его проводил в конце концов. Что за глупая магия?

Но так или иначе, нужно было узнать о ней побольше.

Библиотека в замке занимала верхний этаж — здесь было светлее всего, а наложенные еще его предками на просторный зал чары защищали от плесени, вредителей, пыли и даже от возгорания. Выносить книги из библиотеки так же было нельзя.

Когда Биен был маленький, он мечтал, что, став могущественным наложит подобные чары на весь замок, но потом узнал, что для их активации нужно несколько добровольных человеческих жертвоприношений, и в итоге отказался от этой затеи.

Но мысль о том, что когда-то в древности люди шли на смерть, чтобы защитить все хранящиеся тут знания — внушала трепет и уважение. И заставляла относиться к хранимым тут книгам и их изучению куда серьезнее.

Вот только едва