Бывшая кавказца. Верну в свой грешный мир - Иман Кальби

Мы ездили на остров, где живут обычные местные жители. Ходили по узким улочкам, дышали ароматами специй, смотрели, как сушат рыбу, как плетут циновки из листьев пальм. Он купил мне браслет из местных ракушек — смешной, дешевый, но я ношу его не снимая.

И каждую ночь — его руки, его губы, его тело. Мы занимались любовью везде: в бунгало под балдахином, в океане под луной, на пустом пляже, на рассвете, на закате. Он брал меня жадно, нежно, страстно, медленно. Шептал на ухо: «Моя Алина». Смотрел в глаза так, что я тонула.

Я узнала его за эти семь дней заново. Настоящего. Не того монстра, которым пугала мать, а человека, который построил себя сам. Перебирали в памяти совместные воспоминания, он дополнял их новыми… Рассказывал, как начинал с маленького ларька на рынке. Как его хотели задавить, поджечь, убить. Как он выживал, дрался, поднимался. Как понял, что бандитизм — это тупик, и ушел в легальный бизнес. Как строил сеть магазинов, потом ресторанов, потом недвижимость…

— Я не бандит, Алина, — сказал он однажды ночью, глядя на звезды. — Никогда им не был по сути. Приходилось быть жестким, да. Но бандиты кончают в тюрьме или в могиле. А я хотел жить. И хотел, чтобы ты была рядом. Живой и в безопасности… Всегда так было… Что бы там мать тебе ни говорила…

Материнские прогнозы не оправдались. Он не стал убийцей и моральным уродом. Он стал тем, кого уважают. Кого боятся враги. Кто может защитить.

И я… я была счастлива здесь и сейчас. В моменте….

Старалась не думать о том, что ждет в России. О его жене, пусть и фиктивной. О его депутатстве. О других женщинах, которые, как говорила Ирина, были в его жизни…

Я просто брала эти семь дней. До последней капли.

Самолет набирает высоту.

Мальдивы остаются где-то далеко внизу — крошка в бескрайнем бирюзовом океане. Я смотрю в иллюминатор и чувствую, как внутри разливается странное предчувствие. Тревога. Холодок под ложечкой.

Он сидит рядом. Берет мою руку, переплетает пальцы…

— Грустишь?

— Нет, — вру я. — Просто… возвращаться всегда тяжело.

— Мы вернемся сюда, — говорит он просто. — Столько раз, сколько захочешь.

Я поворачиваюсь к нему. Смотрю в его глаза — темные, бездонные, любимые.

— Рустам, — решаюсь я. — А как же другие женщины? Ты говорил, у тебя были… есть?

Он чуть заметно хмурится.

— Были. Пока тебя не было. Но сейчас… — он притягивает меня ближе, целует в висок. — Сейчас я с тобой. И все мысли только о тебе, Алина.

Мне мало. Хочется гарантий, клятв, обещаний. Но я понимаю, что он не тот, кто раздает обещания налево и направо. Он просто делает.

— Я хочу съездить к маме, — говорю тихо. — После всего… мне нужно с ней поговорить. Объяснить. Просто… передышка.

Он молчит секунду. Потом усмехается.

— К маме? Хорошо. Я кстати положил асфальт к ее дому. Чтобы она не жаловалась, что дороги разбитые...

Я смотрю на него, раскрыв рот.

— Ты… что?

— Асфальт. К дому твоей матери. — Он пожимает плечами, как будто это мелочь. — Там у вас дорогая разбитая всмятку. По госпрограмме ремонт только через два года… Вот, решил проблему.

— Когда? — я не верю. — Мы же были на Мальдивах.

— Бригада работает, — усмехается он. — Я отдал распоряжение еще до отъезда.

Я молчу. В голове не укладывается.

— Рустам…

— Не благодари, — перебивает он. — Это мелочь.

Мелочь. Для него мелочь. Для меня — знак.

Я прижимаюсь к нему, прячу лицо у него на груди. И думаю: может, все будет хорошо?

Глава 18

Дорога и правда новая — ровная, черная, как смоль. Мама встречат прямо у подъезда, всплескивает руками.

— Алина! Доченька! — обнимает, целует, гладит по голове. — А я уж думала, когда ты приедешь! Худая какая! Кормили тебя там? Кормили? А я пирогов напекла, с капустой, как ты любишь…

Я захожу в дом. Все по-старому: та же мебель, те же занавески, тот же запах. И мама — родная, суетливая, встревоженная.

— Мам, — говорю я, когда мы садимся на кухне. — Ты… ну как тут?

— Хорошо, — она ставит чайник. — Даже очень. Ты представляешь, дорогу заасфальтировали! Прямо к дому! Говорят, по распоряжению какого-то депутата. А может, и не депутата, а просто добрых людей. Но так приятно!

Я улыбаюсь. Не говорю, кто это сделал. Потом скажу, позже.

— А Пашка где?

— Да на работе он, — машет рукой. — Устроился нормально, в охрану.

Я киваю. Это я знаю.

Паша приходит вечером. Обычный, улыбчивый, только в глазах — взрослая серьезность.

— Сестренка! — обнимает. — Рад, что ты приехала. А я тут… ну, норм все.

Мы сидим втроем, пьем чай с пирогами. Я почти забываю о тревоге. Думаю о нем все время. Он в Москву улетел в эти дни. Съезд какой-то партийный. Не хочу думать, что у него там в Москве, но мне кажется, он в том числе и точки поехал поставить во всех своих историях с другими…

Мама уходит спать. Остаюсь с Пашкой… Нам нужно обсудить случившееся… Он первым начинает. Словно бы оправдывается.

— Странно все с той историей вышло. Гарипов вдруг так легко отступил. Как будто ему сверху приказали. А кто в городе может приказать Гарипову? Только Юсупов…

Я замираю. Чайник в моей руке застывает на полпути.

— Что ты имеешь в виду?

— Ну, — Паша пожимает плечами, — Гарипов — человек серьезный, просто так дела не разваливает. А тут — раз — и нет претензий. Будто кто-то сверху нажал. Я и подумал: может, твой Юсупов специально все подстроил? Чтобы ты к нему пришла? Я у ребят поспрашал. Они с этим Гариповым не враги, а наоборот, даже бизнес общий имеется…

В голове взрывается бомба.

Специально. Подстроил.

Вспышка — его лицо, когда я пришла к нему. Спокойное, уверенное, как будто он знал, что я появлюсь. Как будто ждал…

Почему я об этом сразу не подумала?

Я не слышу, что дальше говорит Паша. В ушах шумит кровь.

— Алина, ты чего? — мама трогает меня за руку.

— Ничего, — встаю. — Мне нужно… я сейчас.

Выхожу на балкон. Даже с третьего этажа свежий асфальт пахнет химией. Я смотрю на эту ровную дорогу и чувствую, как внутри закипает ярость…

Он использовал моего брата. Подставил его, чтобы я приползла к нему на коленях. Чтобы купить меня. Сделать своей вещью.

Как раз перед своим юбилеем… Подарок себе сделал…

А я —