После измены дракона. Новая хозяйка Железного Армавира - Ангелина Сантос

Хорн закрыл глаза.

— Мне велели выдать мешок синего угля и кусок сырого драконита. Сказали, это проверка новой леди. Если она принесла печать, печь должна отозваться.

Миреада резко втянула воздух.

Я не поняла сразу.

— Что это значит?

Хорн открыл глаза и посмотрел на меня так, будто боялся уже не Дорна, а меня.

— Старые печи не отвечают чужим. Если бы драконит нашли у вас, можно было сказать, что вы пытались пробудить печь незаконно. А если печь отозвалась бы...

— Что тогда?

Он молчал.

Острие меча Тавриана чуть сдвинулось.

Хорн быстро заговорил:

— Тогда весь Армавир узнал бы, что вы связаны с печами. А Совет забрал бы вас до суда островов. Потому что кровь печи — это уже не просто право управления.

Метка под перчаткой стала горячей.

Я не двигалась.

— Кровь печи, — повторила я. — Что это?

Хорн побелел.

Миреада ответила вместо него:

— Старая сказка. Не более.

Тавриан посмотрел на нее.

— Миреада.

Она сжала губы.

— Потом.

— Нет, — сказала я. — Сейчас.

Тишина стала тяжелой.

Из круглой печи в дальнем конце зала донесся тихий звук.

Не грохот.

Не треск.

Слабый, почти невозможный щелчок, будто внутри, под толстым слоем пепла, сдвинулся маленький камень.

Все повернулись.

Даже Лем перестал всхлипывать.

Печь оставалась темной.

Но я уже чувствовала ее.

Не как огонь.

Как внимание.

Тавриан очень медленно посмотрел на мою левую руку.

— Что у вас под перчаткой?

Я сжала пальцы.

— Последствие развода.

— Развод не заставляет старые печи просыпаться.

— Я не говорила, что заставляет.

— Покажите руку.

Голос у него не изменился, но теперь в нем был приказ главы стражи.

Я встретила его взгляд.

— Нет.

Миреада закрыла глаза на секунду, будто ей стало ясно, что ночь будет еще длиннее.

Тавриан сделал шаг ближе.

— Если на вас метка дома Астарин...

— Это не касается Армавира.

— Все, что может связать вас с драконьим домом, касается Армавира.

— Я приехала сюда после развода, с печатью, которую мне передали при Совете. Я не просила старую печь щелкать в темноте.

— Но она щелкнула.

— Тогда задайте вопросы ей.

Вот это было лишнее.

Я поняла сразу, как сказала.

Усталость, боль, злость, холод, ночь, мертвая птица, мальчик, драконит, Дорн, угроза, Северьян, Илмара. Все смешалось не в истерику, нет. В резкость.

А резкость в Армавире могла стоить доверия.

Тавриан смотрел на меня молча.

Потом развернулся к стражникам.

— Хорна в нижнюю караульную. Лема — к Миреаде. Никто, кроме меня, Корст и леди Ровеннар, не говорит о том, что произошло у печи.

— А Дорн? — спросила Миреада.

— Дорну сообщат только о складе.

Стражники увели Хорна. Миреада взяла Лема за плечо. Мальчишка посмотрел на меня.

— Меня не отправят в шахты?

Я подошла и присела перед ним.

— Нет.

— Вы правда можете это решить?

Хороший вопрос.

Честный.

— Пока нет, — сказала я. — Но сегодня я могу не дать им сделать это тихо. Иногда с этого начинается власть.

Он не понял всего, но понял главное: его не бросят сразу.

Миреада увела его.

Мы с Таврианом остались у старой печи вдвоем.

Фонарь на полу светил слабо. В темноте его лицо казалось жестче.

— Вы врете мне, — сказал он.

— Я скрываю то, что не понимаю сама.

— Это удобная разница.

— Но настоящая.

Он посмотрел на мою перчатку.

— Если у вас живая истинная метка Астарина, Дорн воспользуется этим. Совет тоже. Люди в городе тем более.

— Поэтому я ее не показываю.

— Значит, она есть.

Я промолчала.

Он сделал вывод сам. И, кажется, сделал его еще раньше.

— Вы понимаете, как это выглядит? — спросил Тавриан. — Новая держательница печати приезжает из дома драконов, скрывает метку, ночью у старой печи появляется драконит, а сама печь отвечает на ее присутствие.

— Это выглядит так, будто меня пытаются подставить.

— Это тоже.

— Тоже?

— Да.

Я устала настолько, что на мгновение захотелось просто снять перчатку и сказать: вот, смотрите все, решайте, виновата я или нет, только перестаньте спрашивать так, будто я сама знаю ответы.

Но я не сняла.

Потому что голос Хальвара еще звучал в памяти: слух о живой метке продали бы дороже корабля.

— Тавриан Шарр, — сказала я. — Сегодня вечером мой муж привел к Совету беременную женщину с меткой истинной. Такой же, как должна была быть у меня. После развода у меня на руке проступил обрывок метки. Я не знаю, что это. Не знаю, почему старая печь отозвалась. Не знаю, что значит кровь печи. Но я знаю, что Северьян, Эрдан Тессар и Дорн хотят, чтобы я либо вернулась, либо стала виновной. Мне нужно время, чтобы понять, что происходит. А вам, если вы правда защищаете Армавир, нужно понять, кто ворует со складов и зачем подбрасывает драконит в мои комнаты.

Он слушал, не перебивая.

Это было больше, чем я ожидала.

— Почему я должен верить вам? — спросил он.

— Не должны.

— Тогда что вы предлагаете?

— Проверяйте меня. Но проверяйте и их. Если я лгу, вы это увидите. Если они лгут, вы увидите тоже. Но если вы сейчас решите, что моя метка делает меня врагом, Дорн выиграет без усилий.

Тавриан молчал долго.

Потом повернулся к печи.

— Армавир не любит слабых хозяев.

— Мне уже говорили.

— Но он еще меньше любит тех, кто приходит с чужими цепями.

Я посмотрела на его профиль.

— Я не принесла цепи.

— Пока не доказано.

— Тогда докажем.

Он хмыкнул.

— Вы говорите так, будто мы уже союзники.

— Нет. Так я говорю, когда врагов слишком много, а умных людей мало.

Теперь он действительно почти улыбнулся.

Почти.

— Утром будет осмотр склада, — сказал он. — Официально. Я прослежу, чтобы Дорн не успел вычистить все.

— А неофициально?

— Неофициально я хочу показать вам человека, который знает старые печи лучше всех.

— Остромир Грант?

Он повернул голову.

— Миреада уже говорила?

— В долгах его имя встречалось рядом с кузницами.

— Вы успели прочитать долги?

— Не все. Достаточно, чтобы понять, что ему задолжали за работу, которую никто не должен был проводить, если печи мертвы.