Бывшие. Два часа до полуночи - Анна Гром

Он присаживается прямо на сложенные в рядки части кованых решёток, которые скоро станут оградой для кого-то из спящих в земле, и жестом манит меня присесть рядом. От него пахнет гарью, металлом и старым табаком — привычка, от которой отец Димитрий так и не смог до конца избавиться.

— Я ведь до прихода в храм не кадилом махал, — говорит он, глядя куда-то поверх далёких крестов, припорошенных снегом. — Командиром был. Чечню прошел, два контракта. Там, парень, не просто люди гибли — там целые миры схлопывались за секунду. Я своих ребят в цинковых гробах пачками отправлял. Сам их грузил, сам их матерям в глаза смотрел. И каждый раз думал: почему они, а не я? Я ведь старше, я их вести должен был, а привел в землю.

Он замолкает, и я слышу, как где-то вдалеке ворона бьёт крыльями по замерзшей ветке. Или не ворона…

— Когда вернулся, думал — всё, отжил своё. Душа выгорела начерно. Стал пить. Пил так, что дна не видел. Просыпался в канавах, не помнил, какой день, какой год. Хотел, чтобы сердце просто остановилось. Казалось, это будет высшей справедливостью — сдохнуть в грязи, раз не уберег своих пацанов.

Я слушаю его, и мороз вдруг перестаёт казаться таким обжигающим. Его слова ложатся на сердце тяжелыми каплями расплавленного свинца.

— А потом, в одну из таких ночей, когда уже петлю на балку накидывал, голос услышал. Не ангельский, нет. Грубый такой голос моего сержанта, Петьки, которого под Аргуном разорвало. Он мне будто в самое ухо гаркнул: «Командир, ты чего, сука, творишь? Мы за что ложились? Чтобы ты тут сопли на кулак наматывал?» И такая меня злость взяла, Ростислав. На себя, на слабость свою. Понял я: если я сейчас уйду, то и память о них со мной уйдет. Мертвым наши слезы не нужны, им нужно, чтобы мы за них этот воздух вдыхали. Чтобы мы жизнь продолжали, раз им не довелось.

Димитрий поднялся, расправив широкие плечи. В этот момент он меньше всего походил на священника. Он был воином, который нашел в себе силы сменить автомат на молот и крест, но не утратил готовности к бою. Теперь за души людей.

— Бог — он ведь не в иконах только. Он в движении. В том, чтобы встать, когда ноги подкашиваются. Ты на дела свои смотришь, на людей, а сам будто через мутное стекло глядишь. Вылезай на свет, парень. Хватит в тенях прятаться. Марина твоя там, где боли нет. А ты здесь. У тебя руки сильные, голова варит. Не смей предавать жизнь тем, что превращаешь её в затянувшиеся поминки.

Он поворачивается ко мне и кладёт мне на плечо тяжёлую ладонь.

— Не ходи никогда по черни на погост. А то закрутит тебя, заплутаешь в собственных мыслях и останешься здесь навечно. Снег заметет, и только к весне откопают. Поезжай домой, Ростислав. Живи за троих.

Отец Димитрий мне будто ускорения придаёт. Я разворачиваюсь и иду к машине, будто меня кто-то в спину гонит. Вроде мужик взрослый, а мурахи по спине бегут табунами и, кажется, что из черного, бездонного зева кладбищенских ворот на меня смотрят сотни глаз. Нет, не отец Димитрий. Кто-то совсем другой. Или другие.

Я будто шагнул за разделительную полосу между миром живых и мёртвых и меня вот-вот затянуло бы туда, куда я так отчаянно стремился. Но, чёрт побери, я не думал, что это будет так страшно!

Заведя мотор, я включаю печку на полную. Мне нужно согреться. Мне нужно позвонить Иде.

Глава 22

Я не беру трубку. Это имя разъедает мои глаза серной кислотой. Я смотрю на черные буквы, выжженные на светлом фоне экрана, и пальцы словно каменеют — я не могу заставить себя даже сбросить звонок. Год назад я молила небо об этой вибрации в ладони, я жила ожиданием этого самого момента. А теперь смотрю и чувствую лишь глухое, липкое недоумение. Зачем? Зачем я ждала тогда, и зачем он врывается в мой выстраданный покой сейчас?

Звонок обрывается, когда время ожидания истекает. Тишина кажется оглушительной. На второй раз я просто наблюдаю за агонией экрана. На третий — резким движением сбрасываю.

Этот звук был похож на стук в крышку гроба. Там, на самом дне моей души, в герметичном ящике покоятся самые трудные чувства: выпотрошенная уязвимость, звенящее одиночество и мое изломанное, преданное сердце. Глядя на себя сквозь призму этого невыносимого года, я вижу ту, прежнюю Иду. Она жаждала просто не быть одной. Ей было почти безразлично, кто станет ее спутником, лишь бы заткнуть зияющую дыру в груди, лишь бы избежать страшной встречи с самой собой. В мире, где больше не было ни папы, ни мамы, ни Валеры.

Я искала в Ростиславе спасение от самой себя. А при таком раскладе "долго и счастливо" просто не возможно.

В жизни нет места сказке. Два поломанных человека никогда не смогут построить что-то прочное. И поэтому его внезапный звонок мне странен.

После первого звонка я убеждала себя, что он ошибся номером, случайно задел сенсор в кармане. Но второй и третий подтвердили: это не случайность.

Всплывшее сообщение заставляет сердце пропустить удар:

«Ида, здравствуй. Прости за беспокойство. Перезвони мне, как сможешь. Твой бывший муж был у меня в офисе, хочет продать мне вашу землю и гараж. Если ты в курсе, то ок. Если нет, то набери меня».

Я нажимаю на вызов быстрее, чем мозг успевает осмыслить прочитанное.

— Что ты имеешь в виду?! — вступаю я без предисловий, едва дождавшись первого гудка.

— Этот твой... — начинает он спокойным, до боли знакомым баритоном.

— Не мой! — обрываю я, чувствуя, как к горлу подкатывает желчь. Сама мысль о причастности к этому человеку теперь кажется оскорбительной.

— Прости, — в трубке раздается короткий вздох. — Этот Валерий приезжал сегодня ко мне в офис. Предлагал выкупить у него землю и гараж под снос. До аукциона. Ты вообще в курсе, что он собирается выставить участок на торги?

— Тварь... — выдыхаю я, бессильно опускаясь на край дивана. Воздуха в комнате внезапно становится слишком мало.

— Не спорю, я та еще тварь, — в его голосе слышится горькая усмешка, — но я