Бывшие. Два часа до полуночи - Анна Гром

требует, чтобы ты смотрел вглубь, за фасады. И я буду смотреть. Я найду того, кто решил, что жизнь моего отца — это тоже «не актив», который можно просто списать в утиль. Моя эмпатия отключена, это правда. Но на ее месте выросла холодная, расчетливая решимость, такая же прочная, как кирпичная кладка того старого купеческого дома.

Я поднимаюсь в квартиру и иду прямиком в спальню. Там, на самом дне комода, под стопками старых вещей, дожидались своего часа папины письма. Я годами не решалась их коснуться, но, кажется, время пришло.

«Тамарочка, Валера, простите меня, родные».

На пожелтевшем конверте едва угадывались цифры — девяносто седьмой год. Нам с Валерой тогда было всего по три.

«Я не хотел, чтоб так вышло, беда наша общая. Толик за меня погиб. За меня, жадного фраера, полег кореш — и папка ваш, и муж твой, Тамарик».

Я замерла, перечитывая эти строки. Никогда раньше я не слышала от отца подобных слов. Этот странный, ломаный жаргон казался чужим, почти пугающим. Письмо так и не было отправлено — оно осталось лежать в папке, словно невысказанная исповедь. Или я просто чего-то не понимаю.

На самом дне папки пальцы наткнулись на что-то твердое. Маленький черный прямоугольник — крохотная кассета для диктофона, артефакт из прошлого.

Я взяла телефон и набрала номер человека, который никогда мне не отказывал. Даже если сейчас моя просьба выглядела как откровенное использование его чувств.

— Тёма, мне нужна помощь. У меня здесь старая микрокассета. Нужно как-то ее прослушать.

Глава 19

«Слышь, ты, чепушила. Ты че, реально решил, что ты бессмертный или у тебя девять жизней в запасе? Мы тебе за гараж и землю по-пацански предъявили, а ты че, в натуре затупил и берега потерял? Ты на кого батон крошишь, олень?

Короче, расклад такой, вникай в тему, пока голова на плечах. Раз ты по-хорошему не всосал и решил в отказ пойти, будем учить тебя жизни по-взрослому. Нам твой гараж — это так, семечки, но за такой дерзкий косяк ты теперь ответишь по полной программе. Если завтра к обеду все доки на стол не положишь, мы твоих кентов или бабу твою начнем по частям разбирать. Понял, нет?

Кто-то из твоих близких скоро в деревянный макинтош прикинется, если ты, овца, не зашевелишься. Нам вообще по барабану, кого первого валить — хоть соседа твоего, хоть братана. Выбирай сам, кто из твоих за твою жадность кровью умоется.

Всё, базар окончен, терпила. Ждем до завтра. Если тишина — пеняй на себя, будем мочить всех подряд без разбора. Шевели поршнями, пока еще есть чем шевелить».

— Надо же, какой исторический контекст, — хмуро хмыкает Артём.

Он примчался ко мне спустя два часа после моего звонка и привёз с собой маленький раритетный диктофон. Видимо, с таким диктофоном в кармане папа приехал на «стрелку».

Я не хотела рассказывать ему всю подноготную, но, если я хочу всё узнать, мне придётся говорить. И, если потребуется, расскажу не только ему. Всем, кому потребуется. Я чётко решаю довести дело до конца. Как «чёткая девчонка», ха.

Было бы смешно, если б не было так грустно. И так страшно.

Меня это счастливо не коснулось, но я слышала много историй, а сейчас это кажется совсем далёким и воспринимается почти как феодальные времена, репрессии или опричнина Ивана Грозного.

Я слушаю этот хриплый, пропитанный неприкрытой злобой голос, и в памяти невольно всплывают картинки, которые, казалось, давно выцвели и превратились в серый шум. Самара и Тольятти в девяностые были не просто точками на карте Поволжья, они были эпицентром тихой и громкой войны, где человеческая жизнь стоила дешевле, чем полный бак бензина в вишнёвой «девятке».

Пока я рылась в песочнице и учила стихи к утренникам, взрослые вокруг играли в игры, где проигрыш означал только одно — тот самый «деревянный макинтош». Тольятти тогда называли русским Чикаго. Весь город дышал и кормился за счет завода, и за право контролировать отгрузку «Жигулей» люди ложились в землю целыми очередями. Я помню, как мама вздрагивала от любого резкого звука на улице и плотно задергивала шторы, едва наступали сумерки. В те времена «заказное убийство» было не термином из криминальной хроники, а обыденным утренним фоном к чашке чая.

В Самаре всё было не легче. Город жил по понятиям, а не по законам. Разборки на рынках, взрывы машин под окнами жилых многоэтажек, бесконечные похороны «авторитетов», чьи гранитные памятники в полный рост на кладбищах до сих пор напоминают о том безумии. На этих плитах они всегда в кожаных куртках, с массивными цепями и ключами от иномарок в руках — вечные памятники эпохе беспредела.

Для меня, маленькой девочки, это время запомнилось странным шепотом родителей на кухне и именами, которые нельзя было произносить вслух. Иногда нам с Валерой можно было пропускать школу, и мы сидели то у меня дома, то у него, и радовались нашему везению. На самом деле так родители спасали нас от страшных вещей, которые могли бы произойти тогда.

А потом всё плавно изменилось и в наших краях вместо дикости установилась цивилизация.

— Как бы узнать, что это за запись и для чего она была сделана, — мыслю вслух я, и Антон тут же подрывается, как верный пёс.

Точнее, щенок-подранок, потому что да, всего-то пять лет разницы, но мне кажется, что между нами целая жизнь. Артём — незамутнённый, честный и добрый парнишка из хорошей семьи, который не пережил и маленькой части того, что пришлось преодолевать мне. Пару раз я слышала, как ему звонили мама и «бабулечка», и как он ласково и с улыбкой разговаривал с ними, стыдливо прячась от меня.

Между нами нет ни единой точки соприкосновения, кроме тех, что находятся ниже пояса. Или, может быть, как раз с таким вот чистым листом я смогу окончательно избавиться от оков прошлого и начать смотреть только вперёд, не оглядываясь?!

— Я думаю, надо обращаться в полицию. И затребовать дело об убийстве Анатолия Филиппова. Ты же собираешься возобновлять дело о смерти отца?

— Да, завтра же поеду к следователю.

— Хорошо, — Артём вздыхает, смотрит на часы.

Десять вечера. До полуночи два часа. Он сидит в моей квартире, за столом в моей кухне и совсем не хочет уходить.

Меня посещает чувство дежавю.

— Тебе пора, Тём.

Повторять свою глупость годовалой давности мне не хочется. Я пока к