Бывшие. Два часа до полуночи - Анна Гром

на выходные. Хотя, какие мне выходные, завтра я всё равно буду торчать в офисе. Что ещё делать-то? Тут надо ластами шевелить побыстрее, раз разинул рот на большой кусок, который ещё прожевать надо. Для моей компании это первый проект в качестве генподрядчика, не хотелось бы смачно сесть в лужу.

Филлипов заходит в кабинет после обеда. Я узнаю этого вертлявого хлыща сразу. Не уверен, что он узнал меня, потому что в доме Иды я тогда был в несколько ином виде, а конкретно по пояс голый да при приглушённом освещении. Сейчас-то я при костюме и при кресле, всё чин чином.

Славка здоровается с ним за руку, а я из-за стола не выхожу и даже не встаю. С этой тощей козлиной мордой рукопожатничать я не намерен. Валерик расшаркивается, потеет и краснее — чует, что ему тут ковровую дорожку стелить не будут, и в роли просящего здесь он. Ему эта сделка важнее, чем мне, хотя участок, не спорю, хороший, как ни крути его.

Суть предложения он излагает быстро, почти дословно повторяя вчерашний рассказ Славки. Но об одном нюансе Филиппов предпочел умолчать. Того, что гаражом и участком он владеет не один. В документах, которые он принёс с собой, значится ещё одно имя.

Ида Рейнгольд.

Ида.

Вот ты и настигла меня снова.

Это имя бьёт под дых сильнее, чем я ожидал. Стоит прикрыть веки, и я снова вижу ее: бледное лицо в ореоле платиновых волос, глаза, полные беззащитности и тихой боли. Хрупкая, тонкая Ида, ты снова возникла на моем пути.

— Что насчёт второго собственника? — спрашиваю я.

— Это не проблема. Она даст согласие. — От меня не укрылась едва мелькнувшая тень раздражения и отвращения на его вытянутом, как у борзой собаки лице. Припоминаю, как он хотел отпилить у неё большую часть дома. Уверен, что и здесь этот хлыщ завернул собственную выгоду в три слоя.

— Со вторым собственником я пообщаюсь лично.

— Зачем?! Это же вам лишняя головная боль, я все вопросы беру на себя, я же к вам до аукциона пришёл, чтобы мы обкашляли все вопросы напрямую...

— На аукцион же вы без согласия второго собственника вы тоже не подадитесь. Поэтому не будем торопиться. Папочку оставьте, передам юристам для ознакомления.

Интересно, а управляющий Идин вообще в курсе происходящего? Он там, что сопли жуёт?! Или, может, она в курсе и всё сделано нормально, это я всего лишь лишнего паранойю? Нет, разобраться всё-таки надо. Валерик — слизень. Не хочу себе портить репутацию, если что-то вдруг пойдёт не так.

Когда за Филипповым закрывается дверь, на немой вопрос Славки я отвечаю без подробностей.

— Я понял, что это за Валера.

Ненадёжный партнёр. Славка спорить не стал. Он вообще никогда не спорил и копытами не стучал, за что ему большое уважение.

Кое-как спроваживаю его домой отдыхать и звоню в службу безопасности.

Через час начбез пробивает мне последние сделки Филиппова.

Получив деньги за дом, Валерик не стал покупать себе жилье, въехал в квартиру в какой-то бабе, видимо, любовнице или новоц возлюбленной, и вложился в несколько квартир на этапе котлована на стройках у Борис Иваныча, генерального директора «ГК Инвест Капитал». Я у него ходил в субчиках долгое время. Мы с ним на связи до сих пор, мужик правильный, умный, много с чем помог мне в своё время. Надо бы созвониться и перетереть с ним пару вопросов.

Но сначала позвонить Иде.

Странно, но набрать номер в администрацию президента мне было бы проще, чем ей.

За окном сгустились сумерки. Пять вечера, солнце давно скрылось, и лишь отблески фар на снегу создавали иллюзию света. Я сел в машину и поехал в сторону Новосемейкино. Кладбище в такой час — место не для слабонервных, дурная примета, как говорят в народе.

Но я всё равно еду в сторону Новосемейкино, встаю в пробку, но всё равно упрямо еду туда, потому что мне прям надо.

Добираюсь я только к восьми вечера и на удивление понимаю, что я там не один.

Звон металла о металл разносится над заснеженными крестами, отчетливый и резкий в морозном воздухе. Отец Димитрий, отложив инструмент, вытирает лоб тыльной стороной ладони и смотрит на меня пристально. В свете моего налобного фонаря его лицо кажется высеченным из камня — глубокие морщины, глаза, видевшие слишком много тьмы, и седая борода, припорошенная инеем.

Отца Димитрия я хорошо знаю — отпевали у него Маринку, и я часто захаживаю к нему в храм, чтобы купить самых дорогих свечей и заказать сорокоусты за упокой. За дороговизну Димитрий часто качал головой неодобрительно, говорил, что стоимость свеч и величина пожертвований не делают дорогу к Богу короче.

— Отец Димитрий, — приветствую взмахом руки, потому что подойти ближе и пожать руку пока не нахожу возможностей. Снега в этом году навалило прилично, главная дорога к воротам словно окоп, вокруг сугробы по метру, а вдоль забора так вообще по колено, можно и без обуви остаться. — Что это вы тут?

— Оградка вот упала, ремонтирую. Я, Ростислав, кузнечным делом занимаюсь, помимо моих прямых, так сказать, обязанностей. Нравится мне, да и польза людям. Ну и руки силы не теряют.

Он улыбается, а я вдруг задумываюсь, а сколько ему лет-то? На улице мороз, а он в тонкой спецовке орудует. Другой бы на его месте уже с пневмонией бы валялся. Тем более, человек в возрасте. А он тут копается, да ещё и один. Да зимой!

— Ну надо же! Бог в помощь, отец! — Я хотел было двинуться дальше в зияющую черноту ворот, но голос отца Димитрия останавливает меня, едва я ногу заношу, чтобы шаг сделать.

— Зачастил ты, Ростислав, — негромко произносит он, навалившись грудью на черенок лопаты. Смотрит на меня таким внимательным взглядом, будто до нутра решил пробрать. У меня аж холодок пошёл по спине. — Живым тут долго задерживаться не след. Земля холодная, она тепло любит забирать.

Я чувствую, как немеют пальцы и уши леденеют под капюшоном куртки, я же шапку не ношу, в машине же всё время…

— Дома тишина давит, отец. А здесь... здесь вроде как всё честно. Никто не врет, никто не суетится, никто никого не предаёт.

Отец Димитрий хмыкает, и в этой усмешке не было церковного смирения — скорее горький опыт человека, который мерил жизнь не молитвами, а шагами по раскаленной земле.

— Честно,