Попаданка в тело уборщицы. Хозяйка дворцовых тайн - Виолетта Вейл

На его гладкие стены. На тех, кто считал, что прислугу можно стирать, как грязь с камня. На саму себя — за то, что я всё ещё вынуждена опускать глаза и делать вид, будто не вижу ничего.

Западная галерея встретила меня утренним холодом и зеркалами, которые в это время суток всегда казались особенно чужими. Я поставила ведро, намочила тряпку и принялась за привычную работу. Руки двигались почти сами. Подоконник, плинтус, мрамор вдоль стены, серебряная ножка столика. И всё это время я кожей чувствовала, что сегодня галерея смотрит на меня иначе. Не потому, что в ней действительно было что-то живое. А потому, что вчера я спустилась слишком глубоко, увидела слишком много, и теперь уже не могла быть прежней серой мышью, даже если очень захотела бы.

— Ты сегодня опять здесь.

Голос был женский, сухой и не слишком доброжелательный. Я обернулась и увидела Неру — ту самую, о которой говорила Лисса. Молодая горничная с острым лицом, тонкими губами и таким взглядом, будто ей доставляло удовольствие замечать чужую слабость. Она стояла у стены, скрестив руки на груди, и разглядывала меня так, будто надеялась прямо сейчас увидеть, как из моего лба полезут рога.

— Здесь моя работа, — ответила я спокойно.

— Раньше ты так не разговаривала.

Вот оно. Опять. Люди всё чаще ловили не то что-то неуловимое, что изменилось во мне после падения Мары. Не прямо. Не до конца. Но достаточно, чтобы на языке уже вертелось тревожное «не такая».

Я продолжила вытирать подоконник.

— Раньше я не падала с лестницы.

Нера усмехнулась.

— Ага. И глаза у тебя раньше были не такие.

— Какие?

— Живые, — сказала она с неожиданной злостью. — Как будто ты всё время чего-то ждёшь.

Я медленно повернулась к ней.

— А сейчас?

Она пожала плечом.

— Сейчас будто смотришь и считаешь. Людей. Двери. Кто куда пошёл. Ты мне не нравишься, Мара.

Сказать на это хотелось многое. Например, что чувства у нас взаимны. Но вместо этого я только опустила взгляд, как и положено уборщице в разговоре с горничной повыше.

— Тогда не смотри на меня.

Нера шагнула ближе. От неё пахло мылом, лавандой и мелочной злобой.

— Думаешь, если с тобой один раз заговорил господин Кайрен, ты теперь особенная? Таких, как ты, здесь слишком много. Незаметные, тихие, удобные. А потом однажды их просто нет, и никто даже не вспоминает.

Слова ударили сильнее, чем она, возможно, рассчитывала. Может быть, Нера просто хотела уколоть. Может быть, понятия не имела, насколько близко сказала к правде. Но я вдруг так ясно увидела со стороны, как выглядит вся моя новая жизнь: серая фигура с ведром, которую можно переставить, наказать, перевести, убрать, а потом заменить другой такой же. В этом дворце незаметность действительно была не защитой. Только отсрочкой.

— У тебя что, язык отняло? — Нера прищурилась.

Я медленно выпрямилась.

— Нет. Просто думаю, насколько много ты позволяешь себе для человека, который любит слушать чужие разговоры под дверями.

Она побледнела. Чуть-чуть. Но мне хватило. Значит, попала.

— Следи за собой, — прошипела Нера.

— Стараюсь.

Она резко развернулась и ушла, почти не скрывая раздражения. А я осталась у подоконника с мокрой тряпкой в руках и неприятным ощущением, что только что совершила ошибку. Маленькую. Почти незначительную. Но именно из таких ошибок и растут слухи, подозрения и внезапные вопросы от людей, которым лучше не давать поводов.

Я опустилась на корточки и с силой провела тряпкой по мрамору. Потом ещё раз. И ещё. Словно могла так вытереть собственную злость.

— Осторожнее, а то камень обидится.

Лисса появилась из бокового коридора так неожиданно, что я едва не швырнула в неё тряпкой. Она быстро оценила выражение моего лица, пустой проход за собой и тут же посерьёзнела.

— Что случилось?

— Ничего, — сказала я слишком резко.

— Врёшь хуже, чем обычно.

Я выдохнула и всё-таки призналась:

— Нера полезла с разговорами.

— О, это она умеет. И?

— И я ответила.

Лисса прикрыла глаза.

— Ну конечно. Вот именно сегодня. Когда вокруг тебя и так кружат, как мухи вокруг сладкого.

— Она начала первой.

— А это когда-нибудь кого-нибудь спасало?

Нет, конечно. И мы обе это знали.

Лисса присела рядом на край низкой скамьи у стены и понизила голос:

— Слушай меня внимательно. Здесь нельзя отвечать всем, кто этого заслуживает. Особенно если ты снизу. Наверху тебе за дерзость иногда даже поаплодируют, если ты красивая, знатная и полезная. А нам за то же самое просто отрежут дорогу к еде и тёплому углу.

Я мрачно усмехнулась.

— Очень вдохновляюще.

— Зато правдиво. — Она ткнула пальцем в ведро. — Ты всё ещё думаешь, что незаметность — это унижение. А здесь это валюта. Щит. Иногда — единственный.

Я хотела огрызнуться, но не смогла. Потому что в её словах было слишком много правды. И всё же во мне уже поднималось другое, упрямое и злое.

— Нет, — тихо сказала я. — Незаметность здесь — это повод делать с тобой всё, что угодно. Пока ты тень, о тебя вытирают ноги. А если исчезнешь, никто даже не поднимет шума, потому что тени не считают.

Лисса смотрела на меня молча. Дольше, чем обычно. Потом тихо произнесла:

— Вот поэтому ты и опасная.

— Я?

— Ага. Не для них пока. Для себя. Потому что начала это понимать и тебе это не нравится.

Она встала, поправила передник и уже собиралась уйти, когда добавила, не глядя на меня:

— Не ломайся раньше времени, Мара. Здесь многие выживают только потому, что вовремя соглашаются быть мебелью.

Я посмотрела ей вслед и вдруг очень ясно поняла: вот в этом и моя главная проблема. Я не умею быть мебелью. Ни в старой жизни не умела, хотя слишком часто делала вид. Ни в этой, где за такое умение, возможно, платят лишними годами жизни.

До полудня я работала как в тумане. Руки делали своё, а мысли возвращались к одному и тому же. К тому, что сказал Кайрен. К исчезнувшим девушкам. К купальне. К словам Неры. Незаметность — валюта, щит, отсрочка. Да. Но ещё и клетка. Потому что если ты слишком хорошо прячешься, однажды можешь обнаружить, что жить тебе разрешено только до тех пор, пока ты не вздумаешь поднять голову.

В прачечной стало ещё хуже. Жар, пар, мыльная вода, тяжёлые корзины — всё это обычно должно было отуплять и выматывать до пустоты, но сегодня не помогало. Наоборот. Каждый окрик, каждый косой взгляд, каждое чужое «эй, подай» будто напоминали мне, кем меня здесь считают. Не женщиной. Не человеком с волей.