Любовь, рожденная в аду - Светлана Тимина

Но всё это показывало… пустоту.

Ни одного следа. Ни намёка. Ни одной зацепки.

И чем больше ресурсов сгорали в этом бесплодном поиске, тем холоднее становилось лицо Валентины. Она чувствовала, как земля уходит из-под ног, но не позволяла страху выдать её.

Когда совет завершился, когда крестные отцы разъехались по своим замкам и особнякам, в зал вернулся её помощник. Он замялся, глядя на донну, словно решаясь на преступление.

— Синьора… — сказал он негромко. — Есть один человек.

— Говори, — бросила она, не поднимая глаз от бокала с вином.

— Его зовут «Gost». Никогда никому не служил. Никто не знает его лица. У него нет хозяев. Только сделки. Он решает вопросы, которые не решает никто. Быстро, тихо и окончательно.

Валентина подняла глаза.

— Ты хочешь сказать, что мы должны доверить ему Джулию? Он справится? Виновных я сама накажу, он только отыщет ее.

— Если бы этот человек был верен вам, донна, — помощник запнулся, — вы бы правили миром.

Тишина повисла в комнате. Золотые часы на стене отстукивали каждую секунду её внутреннего яростного раздумья. И наконец Валентина медленно кивнула.

— Организуй встречу.

Помощник вышел, а Валентина достала планшет. На экране ожили фотографии, архивы её дочери.

Вот Джулия в частной школе: строгая форма, галстук, но глаза сверкают вызовом. Сколько раз учителя жаловались на её дерзость, на то, что она не умеет подчиняться правилам. Валентина тогда только улыбалась — знала, что в этом огне её кровь.

Вот Джулия запечатлена еще подростком на первом мотоцикле. Не Харлей, ещё практически детская игрушка, но радость в её глазах была такой настоящей, что у Валентины перехватило дыхание.

— Какая ты счастливая… — прошептала она, смахивая слёзы, которые уже не могла сдержать.

Щёки её горели, сердце разрывалось от боли, но с экрана смотрела та самая девочка, которая родилась под её сердцем. Упрямая, несломленная, свободная.

В этот момент дверь распахнулась, и в комнату вбежала младшая дочь — Фьямма. Её кудрявые волосы разлетелись, глаза были полны тревоги.

— Мамма! Где Джулия? — голос её звенел, полный паники. – Она не приходит читать мне сказку…

Валентина встала, протянула руки, притянула девочку к себе. Обняла так крепко, будто могла спрятать её от всего мира.

— Она скоро вернётся, amore mio, — сказала она, и голос дрогнул.

Фьямма прижалась к ней, а Валентина, закрыв глаза, позволила себе то, чего не позволяла годами — горько заплакать. Она плакала, уткнувшись лицом в волосы младшей дочери, и каждая слеза обжигала кожу, словно расплавленный металл.

Слёзы матери, донны Санторелли.

Но вместе с ними рождалось нечто другое — твёрдое, как камень. Клятва. Обещание. В её мире не оставалось случайностей. Если Джулию украли — они за это заплатят. И не только жизнью.

И Валентина знала: скоро в её жизнь войдёт тот, кого никто не видел. Gost. И если он примет её сторону, мир содрогнётся.

27

Полутёмный неф заброшенной церкви на окраине Белла Веры пах солью и воском.

Ветер прошивал трещины в витражах, шуршал по каменным фрескам, где ангелы давно утратили лица.

Валентина вышла из сумрака боковой двери одна — по условиям встречи. Телефон и «стрекозу»-маячок она оставила в свинцовом ящике у входа: «никакой связи» — так требовал человек, чьё имя было не именем, а практически приговором для ее врагов.

Он уже был здесь.

Высокая, спортивного телосложения тень отделилась от колонны и шагнула в круг света. Кожаный капюшон затягивал голову, плотная маска закрывала рот и скулы; на руках — тонкие перчатки. Ни одной лишней детали. Только голос — ровный, низкий, будто подслушанный ночью у моря.

— Добрый вечер, донна Санторелли.

— Gost, — сказала Валентина. — Или у вас сегодня другое имя?

— Имена — для тех, кто живёт на виду, — едва заметная усмешка криво тронула край чёрной ткани. — Я живу в задачах.

Она поймала себя на странном: в груди коротко дрогнуло, как от далёкого удара сердца. Смутное дежавю — запах сухого табака, манера ставить стопу носком вперёд, пауза перед каждым важным словом. Память выдвинула картинку — белая простыня, горячее плечо, смех в темноте много лет назад. Ночь, после которой Матео пришёл с кольцом и охраной. «Он погиб в море», — сказали ей потом. И она научилась не дышать этим воспоминанием.

— Покажите лицо, — спокойно попросила она, хотя внутри что-то натянулось до боли. — И снимите платок.

— Когда найду вашу дочь — вы увидите моё лицо, — мягко, почти вежливо ответил опасный незнакомец. — Только в этом случае.

— Меня не устраивают сделки вслепую.

— А меня — истерики власти, — он не повысил голоса. — Поэтому мы встречаемся здесь, а не у вас в салоне с тремя камерами и микрофоном в вазе.

Тишина под куполом стала гуще. Валентина кивнула. Ладонь незаметно сжалась.

— Слушаю условия, — сказала она. — И ваши вопросы.

— Вопросы сначала, — отозвался он. — Кто последний видел Джулию живой? Время, координаты, свидетели, камеры, заправки. Полный список тех, кто знал про её привычку уходить одной. Не «все» — поимённо. Кто из них внезапно стал недоступен. Охрана на воротах, механик, официантка в баре у набережной, девушка с пирса, которая любила фотографировать мотоциклы. Дальше: в каких аптеках последние две недели продавались партии кетамина и мидазолама. Кто из ваших полицейских источников отчитывался «слишком быстро». Имя того, кто вас боится больше всех — он ошибается чаще других.

Он говорил — и она слушала, уже подставляя под каждый пункт знакомые лица. Нити тянулись к тем, кого она когда-то пожалела, кого прикрыла, кому позволила лишнее. Взгляд Валентины остекленел — не холодом, концентрацией. Она кивала, как генерал, чьи батальоны идут в ночь.

— Условия? — спросила тихо, стараясь не выдать безумной надежды, охватившей ее полностью.

— Доступ ко всем вашим камерам и тем, к которым у вас «нет доступа, но есть ключи». Коридор в порту и на аэродроме — без досмотра в обе стороны, разово. Право глушить вашу связь, если это понадобится. И тишина. Никто из ваших не идёт за мной по следу. Никто не пытается «подсадить» мне хвост или метку. Я работаю один.