Любовь, рожденная в аду - Светлана Тимина

— Результат, — в голосе не было улыбки, но было удовольствие от собственной формулировки. — Вы платите только за то, что видите. Но есть ещё одно.

Он сделал шаг ближе. Запах табака резанул память так остро, что Валентина впервые за много лет едва заметно качнулась. Он продолжил, будто не заметив:

— Я знаю, донна, что вы собираете досье на всех, кто входит в ваш круг тени. На всех. — Он наклонил голову. — Если я узнаю, что вы решили выяснить, кто я, — я найду вашу дочь. И брошу её на произвол судьбы там, где она будет дышать. Где её смогут найти — но не вы. Поняли?

Слова вошли как лезвие. Валентина не опустила взгляд. Она родилась, чтобы выдерживать угрозы. Но в этих — не было показухи. Только арифметика.

— Я поняла, — сказала она. — И всё равно хочу знать, почему мне кажется, что мы встречались.

— Интуиция делает вас живой, — ответил он. — Не убивайте её любопытством.

Он выдвинул чёрный конверт. Внутри — карта побережья с двумя отметками, распечатка с логами камер и список адресов без пояснений.

— Здесь — нули, — коротко. — Места, где записи «случайно» пропали. Значит, их забрали не ваши и не полиция. Значит, игрок старше и осторожнее. Либо тот, кто привык забирать людей без шума.

— Кастелло? Кто-то из клана Лодзи? Или в наши края снова занесло якудзу, а я об этом не осведомлена?— тихо.

Он не ответил сразу. Поднял взгляд — и в паузе Валентина услышала свой собственный пульс.

— Я не отвечаю на вопросы, на которые нет фактов, — сказал наконец. — И не продаю вам надежду. Я продаю вам шанс. Если готовы — в полночь ваши люди закроют две линии: порт и северный тоннель. Без фанфар. Без крови. Если кто-то стрельнёт — я ухожу.

— Готова, — отрезала она.

— Хорошо. Тогда ещё одно правило, — он сделал едва заметный шаг, и из-под капюшона в темноте блеснуло что-то острое — не оружие, блеск взгляда. — Если я скажу «стоять» — вы стоите. Если скажу «не смотреть» — вы закрываете глаза. Даже если рядом будет ваша дочь. Особенно если рядом будет ваша дочь.

Она молчала секунду. Две. Три. Потом кивнула.

— Когда она будет у меня — вы узнаете первой, — добавил он. — Я позвоню не вам. Слуге на кухне. Его зовут Марко. Он не предаст. Не спрашивайте, откуда я знаю.

Валентина вздрогнула не из-за слуги. Из-за знания. Из-за того, как легко он ходит по её дому, не вступая на мрамор.

— Вы всё предусмотрели, — сказала она. — Кроме одного.

— И чего же?

Она почти улыбнулась — по-женски, хищно и горько.

— Если вы подведёте меня, — её голос стал шёлком поверх стали, — я найду вас даже в аду.

— Тогда старайтесь молиться, чтобы я не подвёл, — мягко ответил он.

Он уже разворачивался к тени, когда остановился, будто вспомнив чужую фразу. Повернул голову, и голос на долю секунды стал другим — не чужим, знакомым до боли:

— Не носите красное, когда море злится. Плохая примета, донна.

Она едва заметно сжала пальцы. Флешбек взрезал ее нервы.

…На пирсе, где чайки орали над водой. «Не носи красное, Вали. Море ревнует».

— Вы… — начала она, но он уже скользнул в темноту.

— В полночь, — бросил голос из арки. — И помните про любопытство.

Шаги растворились. Полыхнул сквозняк, качнув огарки свечей у икон.

Валентина осталась одна — с чёрным конвертом, с фотографией на экране: белая форма частной школы, острый взгляд подростка и первый, ещё смешной мотоцикл. «Какая ты счастливая…» — шепнула она губами, которых никто не увидит дрожащими.

Она позволила себе одну короткую слабость — приложила ладонь к стеклу, к внимательным детским глазам. Потом убрала руку, вытерла влагу с ресниц и вернулась к стали.

— В полночь, — сказала она пустому нефу. — И если это ты… живой или мёртвый… — она не договорила. В её мире фразы с именами — как выстрелы. Их не тратят впустую.

Снаружи загудел мотор, где-то внизу гавкнула собака. Город ждал приказов. А под куполом древней церкви Валентина впервые за долгое время ощутила не страх — азарт. Кого бы ни привела ей ночь — эта охота будет личной.

28

Кей

Она дрожит, но не рвётся прочь. Плачет, но не молчит.

Он чувствовал — не страх. Не злорадство. Вместо этого – ничем не объяснимую гордость.

В его мире ломались самые стойкие. Ему даже не надо было для этого говорить или угрожать – сам факт того, что они попадали в ловушку Кайро Кастелло, уже запускал в них программу слома и саморазрушения.

Но с этой дерзкой сучкой все наоборот.

Она не похожа ни на кого из них. Даже когда он ломает её — она держится. Это не слабость. Это — вызов. И это бесит.

Бесит до сжатых челюстей. До зуда в костяшках. До хруста в позвоночнике от напряжения.

Принцесса Санторелли оказалась не такая, как остальные. Они кричали. Они умоляли. А она — нет.

Восхищение поединком было сильным, но даже оно не могло погасить пламя мести.

Ты гордая, Джулия. Но я выжгу эту гордость. Осторожно. Методично. Каждый день — понемногу. До тех пор, пока не останется ничего, кроме послушания. И моей метки в твоём сердце.

Он прижимал ее к сетне, не давая шанса бежать. Говорил о предстоящих пытках так спокойно, словно хирург перед операцией.

Не из-за страсти. Из права. Он хотел, чтобы она знала: здесь нет компромиссов.

Только он. Его дыхание. Его приказы.

Ты будешь моей. Даже если тебе придётся сломаться — изнутри.

Джулия

- На колени, лицом в пол.

Она могла кричать и протестовать. Но нож так же протестующе уперся в ее лобок.

Она держалась, пока он резал на ней одежду. Даже выдохнула, когда он оставил ее в белье, словно в жалкой иллюзии контроля. Думала – это самое страшное.

Сознание еще не верило, что это не игра. Джулии проще было убедить себя в