Ульяна. Хозяйка для кузнеца - Таша Ким

(на сливочном масле!) и жареный репчатый лук. Всё это перемешивалось до состояния нежнейшего паштета. Этот паштет запечатывали топленым сливочным маслом в широких глиняных мисках. Оставив одну на ужин, остальные тоже убрали в холодный погреб. Матвею пришлось ставить дополнительные полки, что бы было где размещать.

Огромные пласты сала натирали смесью соли, чеснока и тмина. Укладывали в деревянные ящики.

В коптильне за домом уже вовсю шёл процесс. На крюках висели окорока и грудинка. Дым от ольховых и яблочных веток валил густыми ароматными клубами.

Вечером вся семья сидела за столом. В печи томилась картошка.

— Ну что, хозяйка? — спросил Матвей, нарезая тонкими ломтиками ароматную буженину. — Долго ещё твои колбасы вариться будут?

Ульяна улыбнулась:

— Уже готовы. Сейчас попробуем твою работу... и мою.

Она достала из котла горячую кровяную колбасу (она шипела). И тут же бросила ее разогретую сковородку, чтобы слегка обжарить.

Выложила на деревянное блюдо горку квашеной капусты с клюквой и поставила горшочек со сметаной.

Матвей зачерпнул ложкой паштет, положил на хлеб и откусил. Прожевал. Посмотрел на жену. В его глазах было восхищение.

— Ульяна... Это же... это как облако во рту! Нежно-то как!

Ульяна зарделась от похвалы:

— Это всё твой блендер! Без него бы я неделю перетирала!

Тимоша уплетал за обе щеки:

— Вкусно! Мамочка самая лучшая!

Матвей обнял жену за плечи одной рукой:

— Ты у меня не просто хозяйка... Ты — волшебница.

И в этот момент они оба поняли: их дом был полной чашей не только потому, что Матвей был хорошим кузнецом. А потому что Ульяна сумела наполнить его теплом, уютом и вкусами, о которых здесь раньше и не слыхивали.

Глава 13

Счастливый ритм их жизни, налаженный как хороший часовой механизм, был нарушен в один из обычных, серых зимних дней.

Погода стояла мерзкая: с неба сыпалась ледяная крупа пополам с дождём, ветер пробирал до костей. В такую погоду самое милое дело — сидеть в избе у жарко натопленной печи, пить горячий чай и слушать, как ветер воет в трубе.

Матвей с утра ушёл в кузницу — нужно было закончить срочный заказ на подковы для лошадей старосты, который собирался в город.

Ульяна управлялась по хозяйству. Готовила полюбившийся мужу борщ на обед. Тимошка помогал ей — подавал картошку для супа. В доме было тепло и пахло свежим хлебом.

Ничего не предвещало беды.

Вдруг со стороны кузницы донёсся странный звук. Не привычный гулкий «бум» молота по наковальне, а резкий, сухой хлопок, похожий на выстрел. Ульяна замерла с ножом в руке.

— Что это было? — испуганно спросил Тимошка.

— Не знаю... Может, папа что-то уронил?

Но сердце у неё кольнуло дурное предчувствие. Она вышла на крыльцо. Прошла по дорожке к кузницы и остолбенела на секунду.

Из трубы кузницы валил не привычный серый дымок, а густой, чёрный столб. А потом она увидела это... Языки пламени, пробивающиеся сквозь щели в дощатой стене.

— Господи! — выдохнула она.

Паника ледяной рукой сжала горло. Там же Матвей!

— Тима! Сынок! — крикнула она, срываясь с места. — Беги к Петровне! Скажи: «Пожар!» Живо!

Мальчик оторопел от страха, но строгий голос матери вывел его из ступора. Он бросился из избы на ходу натягивая тулупчик.

А Ульяна уже летела по двору к кузнице. Ноги скользили по мокрой земле.

— Матвей! — кричала она что есть сил. — Матвей!

Дверь кузницы была приоткрыта. Изнутри валил едкий чёрный дым. Она рванула дверь на себя и закашлялась.

— Матвей! Ты здесь?!

Внутри царил ад. Горел какой-то химикат или масло — пламя было неестественно ярким и злым. В густом дыму она едва различила огромную фигуру мужа. Он был у дальней стены, где хранились запасы угля и готовые изделия.

— Матвей! Беги! Кузница горит! — её голос сорвался на визг.

Он обернулся. Его лицо было черным от копоти, глаза слезились.

— Ульяна?! Уходи! Здесь опасно! Я сейчас... Я должен... Горн! Огонь нельзя оставить! Может на деревню перекинуться.

Он пытался сбить пламя с горна мокрой тряпкой. Он был как в бреду.

— Матвей! Там крыша сейчас рухнет! Брось всё!

Она схватила его за руку, пытаясь тащить к выходу. Он был как скала.

— Нет! Инструменты! Всё пропадёт!

В этот момент раздался страшный треск. Одна из потолочных балок прогорела и рухнула вниз, прямо в горн, подняв сноп искр до самой крыши.

Это отрезвило Матвея. Он посмотрел на жену дикими глазами и вдруг крепко прижал её к себе одной рукой.

— Бежим!

Он вытолкнул её из кузницы в тот момент, когда крыша начала проседать с ужасным скрипом. Ульяна упала в грязь во дворе. Она кашляла, задыхаясь от дыма, но была жива и невредима.

К ним уже бежали люди. Петровна обнимала плачущего Тимошку. Староста кричал, созывая мужиков тушить пожар.

Кузница Матвея полыхала. От удара вылетела дверь из проема рухнул Матвей. Рубаха на спине опалена до дыр. Он начал отползать от кузницы и потерял сознание.

Это был конец привычного мира. Всё их счастье теперь зависело от того, что останется от этого пожарища и хватит ли у Матвея сил начать всё сначала.

Следующие дни слились для Ульяны в один бесконечный, изматывающий ритуал заботы. Днём она ухаживала за обожжённым мужем, а ночью, когда он забывался в тяжёлом, беспокойном сне, плакала в подушку от жалости и бессилия.

Матвею досталось крепко. Левая рука и плечо, которыми он пытался прикрыться от рухнувшей балки, были покрыты страшными волдырями. Лицо и шея покраснели, кожа на них натянулась и блестела. Он почти не говорил, только скрипел зубами от боли, когда Ульяна меняла повязки, пропитанные отваром тысячелистника и гусиного жира.

— Потерпи, родной, — шептала она, промокая влажной тряпкой его пылающий лоб. — Потерпи, мой хороший. Скоро легче станет.

Тимоша притих. Он не отходил от матери, с ужасом глядя на забинтованного отца, которого он едва узнавал. Петровна помогала по хозяйству, но в избе висело гнетущее молчание, нарушаемое лишь стонами Матвея.

На третий день, когда жар немного спал, Матвей впервые заговорил о деле. Это было в его характере — думать о работе даже на пороге смерти.

— Ульяна... — его голос был хриплым, едва