Собственность Верховного бестиара - Марина Эльденберт

Звучит так, будто он видит меня насквозь. Это обескураживает.

– Я не переживаю, – получается сердито.

– Ну разумеется.

Мы сворачиваем куда-то, спускаемся, идем через незнакомый, присыпанный песком двор, на конюшни. Значит, поедем на лошади? Хорошо.

– Не боишься? – спрашивает Богдан, когда конюх выводит к нам молодую белоснежную кобылку. Она смешно прядет ушами и фыркает, а я тяну к ней руку. Лошадь доверчиво тыкается носом в раскрытую ладонь в поисках яблока или печенья. Обиженно фыркает, когда ничего не находит. Жаль, что мне нечем ее порадовать.

– Я люблю лошадей.

– Рад это слышать.

Он легко, одним движением взлетает в седло, а после помогает взобраться мне. На мгновенье захватывает дух: я правда люблю лошадей, но никогда раньше на них не ездила. В академии они предназначались только для преподавателей и мужчин-студиозусов, в селении единственный конь был у нашего старосты, но он никому не разрешал к нему приближаться. Потому что считал, что его могут отравить.

Ворота перед нами распахнули двое дюжих мужчин, Богдан пришпорил лошадку, и в лицо мне ударил ветер. На мгновение показалось, что я лечу, пьянящий запах лета, едва разогретый утренний воздух, аромат свободы был настолько ярким, что мне захотелось кричать. От раздирающих меня чувств, готовых освободиться под натиском новых, незнакомых мне ощущений.

Вместо этого я вцепилась в седло, чувствуя, как тесно прижимается ко мне сзади Богдан. От этой близости снова стало не по себе, и пейзажи, раскинувшиеся справа и слева от нас, едва безднов дворец остался за нашими спинами, вмиг утратили краски. Словно колосья в поле мгновенно выцвели, а пение птиц стало глухим и тусклым.

Богдан словно что-то почувствовал, потому что чуть подался назад. Ладонь, правда, с моей талии не убрал. Он управлял лошадью, легко удерживая поводья одной рукой, вот только я, погруженная в свои мысли, не сразу заметила, что мы свернули точно не к моему селу и даже не к академии.

Поле осталось позади, а мы углубились в лес. Где нас мгновенно окутало прохладой, и лошадь пошла чуть тише. Правда, чувство было такое, что Богдан знал здесь все очень хорошо: очень быстро мы выехали на полянку, где и остановились. Он спешился первым, а после помог мне, подхватив за талию. Я огляделась: кусты лесной ягоды, цветы, трава – высоченная. Красиво, но что мы тут делаем?

– Я не понимаю, – произнесла с удивлением. – Зачем мы здесь?

Богдан как раз привязал кобылку к дереву, и только сейчас я заметила, что к седлу сзади прикреплен лук, колчан со стрелами и еще походная сумка. Ничего не понимая, я вопросительно взглянула на него, а он отстегнул всю поклажу и подмигнул мне.

– Для начала, Алина, будешь учиться стрелять.

Стрелять?

– Зачем? – вырвалось у меня.

– Тебе понравится, – неопределенно ответил он.

Мне? Понравится? Я бы возразила, но кто я такая, чтобы ему возражать. Богдан тем временем снял хтианы, перекинул колчан через плечо, выхватил стрелу и поманил меня к себе. Пришлось подчиниться.

– Смотри, как я держу. Видишь? – он указал глазами на руку. – Запястье нужно будет чуть расслабить. Не цепляйся за древко, и уж тем более не напрягай пальцы изо всех сил.

Да я вообще не хочу к нему прикасаться.

Этот ответ я тоже оставила при себе.

– Стрела не летит прямо. Чтобы поразить мишень, нужно просчитывать траекторию. Это приходит с опытом. Выстрел за выстрелом ты учишься корректировать направление и учитывать ветер.

Я почему-то задержала взгляд на его руках. Сильных, красивых, длинных пальцах. Невероятно, но мне захотелось почувствовать, какими будут его прикосновения. Прикосновения мужчины, который не желает меня уничтожить, присвоить любой ценой. Я вздрогнула от осознания этого, а затем – от того, что упустила момент, когда он спустил тетиву. Стрела сорвалась и влетела точнехонько посередине в ствол сухого дерева.

– Теперь ты. Пробуй, – он протянул мне лук, а следом стрелу. Достал из сумки тонкие перчатки.

Я перехватила их неловко, словно не зная, куда деть. Странное дело: раньше мне никогда не хотелось взять в руки оружие, каким бы оно ни было. Сейчас же я почувствовала себя на удивление спокойно.

– Стрелу держим вот так, – подсказал Богдан, быстро касаясь моих пальцев. – Теперь натягивай.

– Я не попаду в то дерево.

Оно было достаточно далеко. А еще у меня почему-то дрожала ладонь.

– У нас здесь не соревнования, мы просто учимся. Поэтому расслабься, Алина.

Я глубоко вздохнула.

– Расслабься и представь на месте мишени то, что ты ненавидишь.

Меня обожгло, стрела сорвалась на волю и улетела куда-то в лес.

Понятия не имею, куда она там воткнулась, но я развернулась к Богдану. Злая, как сто одна безднова тварь.

– Зачем это все?! – повторила в который раз.

– Ты хочешь жить с этой ненавистью? Или хочешь похоронить ее здесь? – Он не улыбался, не хмурился. По его лицу вообще сложно было понять, что он думает или чувствует, и это выдавало в нем бестиара лучше, чем даже тяжесть Бездны в глазах.

Я разозлилась еще сильнее.

Вместо ответа схватила стрелу, которую он мне протягивал, и вторая улетела куда-то следом за первой.

– Изучай траекторию, – подсказал он. – Смотри, куда стрела отклоняется. Чтобы поразить мишень, нужно видеть и чувствовать. Иногда чутье подсказывает лучше, чем все расчеты.

Еще две стрелы улетели следом за первыми.

– Ты слишком напряжена. Нужно расслабиться.

– А если я не хочу расслабляться?

– Тогда твоя ненависть возьмет верх.

– Может, оно и к лучшему.

– Тебе виднее, но ненависть превращает в чудовище гораздо быстрее Бездны.

– Вы когда-нибудь кого-нибудь ненавидели?

На миг показалось, что Богдан прикажет мне замолчать: таким на мгновение стало его лицо, а после он все же ответил:

– Мою мать отравила женщина, влюбленная в моего отца. Думала, что все сойдет ей с рук. Не сошло. Но даже после ее казни я ее ненавидел. Мне казалось, что если бы я мог вернуться в прошлое и все изменить, я сомкнул бы ладони на ее шее и душил до тех пор, пока ее глаза не вылезли бы из орбит. Мне это снилось. Я не мог сосредоточиться на обучении. Я начинал ненавидеть всех. Даже отца, который пытался жить без нее. Мне казалось это несправедливым. Казалось, что все должны упиваться горем и болью моей потери, ее потери – ведь мама была ни в чем не виновата. Она была прекрасна. Она была очень добра ко всем, и даже к той девице, которую я хотел придушить. Я не понимал, за что, как такое могло случиться. Почему эта тварь