Собственность Верховного бестиара - Марина Эльденберт

Я обнимала его, как лучшего друга, а слезы просто градом катились по щекам, оставляя на них мокрые дорожки. Хотя какие дорожки, они были залиты ими сплошь, как городская мостовая после проливного дождя. Мне так хотелось обнять папу, Дашу и Тима, но я понимала, что чем дальше они от меня, тем им лучше. Осознание этого спровоцировало новый поток слез, а еще у меня по-настоящему перехватило дыхание. Я охнула и согнулась, упираясь в колени ладонями и пытаясь справиться с этим, а Богдан в одно мгновение оказался рядом со мной. Перехватил, мягко побуждая выпрямиться, вглядываясь в мое лицо:

– Что случилось, Алина? Где болит?

Я подняла на него глаза и натолкнулась на темный взгляд. Бездны в нем сейчас не было, но было нечто иное. Что – я так и не смогла понять, да и не к месту сейчас разбираться во взглядах.

– Благодарю, – прошептала, чувствуя себя крайне неловко в его руках. – Благодарю. Нигде не болит. Просто… просто…

Ладонь на спине будто клеймила, я чувствовала, как она жжет. Так же бесконечно пылало в груди. От этого невыносимо хотелось избавиться, и я рванулась. Быстрее, чем смогла это осознать.

Богдан изменился в лице, а я прошептала:

– Простите.

К счастью, на мне была сорочка. Сорочка из плотной ткани, которая скрывала мое тело с головы до пят. То самое тело, которое… у меня задрожали пальцы. Я смутно помнила события после кабинета Михаила, но я помнила, как Богдан меня лечил. То, что я жива сейчас – так это только благодаря ему. То, что моя семья в безопасности – только благодаря ему. Как он это сделал за одну ночь? Тут уже явно не обошлось без артефактной связи. То, что он не брезгует меня касаться – грязной, использованной, это уже совершенно иное. И то, что я противна сама себе, но не противна ему – это стало последней каплей.

Я опустилась на колени и, склонив голову, прошептала:

– Я сделаю для вас все, господин. – И потянулась к пряжке его ремня.

– Алина! – резкий голос Богдана заставляет вздрогнуть. А следом – ругательство. Я разное слышала у нас в селении, но сейчас, вопреки всему, у меня краснеют уши. Бестиар же вздергивает меня на ноги, подхватив под локти. – Посмотри на меня.

Приходится поднять взгляд, потому что это приказ.

– В другой ситуации я счел бы подобное предложение оскорблением. Ты что, считаешь, что после случившегося я на тебя наброшусь?

Ну разумеется, он считает меня грязной. А я невыносимо глупая. От ужаса этой ситуации, от унижения снова перехватывает дыхание, щеки пылают.

– Простите, я не…

– Я не закончил. И не разрешал опускать глаза.

Мне снова приходится поднять взгляд. Выдерживать его внимание сейчас невыносимо, особенно после того, что он сказал. Но я все-таки смотрю ему в глаза.

– Я разве просил называть меня «господин»?

– Нет.

– Нет. Как я просил ко мне обращаться, когда мы наедине?

– Богдан, – почему-то это звучит очень тихо.

Он снова хмурится. Потом сам закрывает глаза, а когда открывает – на миг они кажутся совсем человеческими, словно вся Бездна из них ушла.

– Я хочу, чтобы ты называла меня по имени. Это понятно?

– Зачем? – так же тихо спрашиваю я.

– Что значит – зачем?

– Я вам противна. Я сама себе противна. – Почему-то ненавидеть Михаила просто, а его – нет. Как будто на нем вся моя злость кончается. – Зачем вам я, зачем вы все это делаете? Для меня, для использованной, грязной…

Дыхание обрывается вместе со словами, но по-моему, я и так уже сказала лишнего. На миг в его глазах отражается изумление, а следом он качает головой:

– Ты решила, что я тебя оттолкнул, потому что считаю тебя грязной? – холодно интересуется он. – То есть то, что я забочусь о твоих чувствах, тебе в голову не пришло?

Вот теперь я чувствую себя еще более глупой. Зато, кажется, к растерянности примешивается раздражение и злость. Наконец-то! Осмелев, я вырываюсь из его рук, отступаю на несколько шагов.

– А что я должна была подумать? – Теперь уже меня саму ничто не заставит отвести взгляд. Ничто и никто. – Я ненавижу то, что со мной случилось! Я не просила о такой «милости», – слово «милость» моими устами сейчас звучит как оскорбление, – и я не могу думать ни о чем, кроме этого. Меня словно душит что-то, что-то раздирает на части! Во мне никогда не было такой злобы и такого отчаяния, и я не знаю, не представляю, как с этим жить!

Выпалив все это, я прикладываю руку к груди, словно через ладонь и впрямь смогу вытянуть из себя все то, о чем только что говорила. Но нет, не вытягивает. Оно там внутри, свернулось клубком, как змея, и шипит, раскаленным шаром полыхая в груди на том месте, где еще вчера было сердце.

Богдан пару мгновений смотрит на меня, а потом кивает:

– Собирайся. Одежду тебе сейчас принесут.

Да, вот так значительно лучше! Я не представляю, что я буду делать, куда пойду – особенно теперь, когда моих родных увезли, но все же лучше, чем в этом дворце. Хотя бы он был со мной честен. Понял, что отказаться от меня будет гораздо проще.

В уборной я с трудом справляюсь с желанием залезть в кипяток и тереть кожу, пока не сотру ее всю, эту боль, эти прикосновения Михаила, весь свой страх и свою злобу, но все-таки справляюсь. Быстро привожу себя в порядок и выхожу, но, к своему удивлению, обнаруживаю не платье и не свою старую одежду, в которой приехала во дворец. Там мужского кроя рубашка, брюки для верховой езды, сапоги.

Мне это все велико, но не сильно. По крайней мере, штаны не спадут, и на том спасибо. Чье это, кому принадлежало раньше – Ольге или еще кому, мне уже все равно. Я быстро одеваюсь, заплетаю косу и понимаю, что ее нечем завязать. Ленту не принесли. Но в комнату уже заглядывает Богдан, а значит, пора ехать. Так какая разница!

На этот раз мы идем совершенно в другую сторону, и я с трудом сдерживаюсь, чтобы не ускорить шаг и не обогнать его. Этот дворец хочется покинуть как можно скорее, покинуть и никогда больше не видеть.

– Михаил запретил меня лечить, – неожиданно вспоминаю я. Получается дерзко, но как уж получается, говорить о Верховном почтительно – да я скорее себе сейчас язык откушу. – Он обещал, что тот, кто…

– Уже разрешил. – Богдан почему-то улыбается, но потом вновь становится серьезным. – Не