Собственность Верховного бестиара - Марина Эльденберт

это сделала. А потом в один прекрасный момент отец вызвал меня к себе. Он сказал мне ту самую фразу: «Ненависть превращает в чудовище гораздо быстрее Бездны. Мы сражаемся с теми, кого считаем угрозой нашему миру, и зачастую становимся им подобными. Но ненавидя, мы становимся подобными им гораздо быстрее. И тогда сама жизнь, все то, что мы делаем, просто теряет смысл». – Он замолчал на мгновение, потом закончил: – Так что ответ на твой вопрос – да, Алина. Я знаю, как это чувство уничтожает изнутри. Знаю, во что оно превращает и, поверь мне, это далеко не метафора. У меня есть с чем сравнивать.

Я не знала, что на такое ответить, поэтому просто перехватила следующую стрелу. Натянула тетиву, вспомнила, как стреляла в начале, и чуть сдвинула лук вправо, и еще совсем чуть-чуть – вниз. Вспоминая, как я раздевалась в кабинете Михаила. Как он угрожал моей семье. Стрела просвистела рядом со стволом дерева.

Я схватила еще одну.

«Считай удары и после каждого говори: Я – ваша собственность».

Еще одну.

«Молчишь? Ничего, Алина. Сейчас будешь кричать. Для меня».

Третья, четвертая, пятая.

Нам пришлось собрать стрелы и начинать заново, но на этот раз я даже не останавливалась между выстрелами. Даже чтобы перевести дух.

«Глаза не закрывай. Смотри на меня!»

Я смутно видела лицо Михаила вчера, сквозь застилавшие глаза слезы, но сейчас увидела его особенно четко. Так, как если бы он стоял передо мной.

Тетива натянулась, и стрела метнулась вперед. Чтобы вонзиться точнехонько в ствол погибающего дерева. Аккурат посередине.

Глава 10

Алина

После этого бесконечного стрельбища, на котором я, наверное, раз двадцать всадила стрелу в дерево-Михаила, наступают пустота и тишина. Они во мне, и, хотя я тяжело дышу после тесного знакомства с луком, а все тело ноет, внутри очень тихо. Так звеняще, как не было никогда. Я не чувствую больше ненависти, но и себя я больше не чувствую. Как будто я только что была – и нет. Поэтому молча возвращаю лук Богдану, стягиваю перчатки и иду к лошади. Кобылка щиплет траву, а на меня посматривает недовольно: ну что, на этот раз принесла чего-нибудь?

Богдан отстегнул сумку, достал оттуда кусочек сахара. Протянул мне.

– Угости Березку.

– Березку? – переспросила я.

– Да. Ей идет. Не находишь?

Кобылка всхрапнула и подняла голову, а я протянула ей кусочек сахара. Теплые губы коснулись моей ладони, она взяла лакомство и с удовольствием съела. Правда, такое ей наверняка на один зубок.

– А яблок там нет, случайно?

– Есть.

Яблоко Березке тоже понравилось и она, похрустев им, благодарно ткнулась мне носом в плечо, а после вернулась к пощипыванию травы.

– Как ты себя чувствуешь? – спросил Богдан. Я прислонилась к дереву и пожала плечами. Смысла таиться перед ним не было.

– Пусто. Я чувствую себя пустой.

– Ничего не изменилось после стрельбы? – Он внимательно посмотрел на меня.

– Изменилось. Ненависти больше нет. Но и я… – Я вернула ему его взгляд, лишь мельком, едва удивившись, как спокойно могу теперь смотреть в глаза бестиара. Пусть даже в нем не полная мощь его силы, все равно, по сравнению с той самой первой встречей в академии разница была поразительная. – Раньше я знала, зачем живу, а сейчас нет.

– Разве жить нужно зачем-то? – Он оперся локтем о ствол дерева, оказавшись рядом со мной. Так близко, что я с трудом подавила желание сбежать. Не от него мне бегать, правда.

– Я жила, чтобы учиться и обеспечивать своих родных. Чтобы у нас все было хорошо. Я ходила на занятия, встречалась с друзьями… – Почему-то на этих словах Богдан помрачнел, но я все равно продолжила: – Это была моя жизнь. Такая простая, но такая моя. Мне нравилось так жить. Теперь учеба мне больше не светит.

Наверное, меня уже отчислили, потому что я просто исчезла.

– Я не могу увидеться с друзьями, а мои родные в безопасности благодаря вам, но очень далеко. Я даже не знаю, увижу ли я их еще. Может быть, жить нужно и не зачем-то, но я просто не вижу никаких ориентиров. Это как в лесу заблудиться, не зная, где юг, где север. Понимая, откуда пришла, но не представляя, как туда вернуться. А главное – зная, что когда вернешься, как прежде уже больше не будет.

– Как прежде – это не всегда хорошо.

– Да, наверное. Но раньше я сама могла решать, что для меня хорошо, а что нет.

Я все-таки отошла от дерева, не представляя, что делать дальше. Богдан же протянул мне руку.

– Поехали к реке.

Я кивнула. Мне не хотелось сопротивляться. Если с утра во мне еще были силы, даруемые ненавистью к Михаилу, то сейчас их не осталось. До реки ехать оказалось недолго, и вскоре мы оказались на пологом травяном склоне. Березку Богдан привязал в тени, а из сумки достал небольшой плед.

– Можешь отдохнуть, Алина.

– А что будете делать вы?

– Буду смотреть, как ты отдыхаешь, – он улыбнулся. Когда он улыбался, становился и вовсе не похожим на бестиара. – Заодно займусь нашим обедом.

Вот тут уже я удивилась по-настоящему.

– Обедом? Вы?

– Это прозвучало почти оскорбительно. Я, знаешь ли, не безрукий, и в лесу тоже не первый раз.

– Но вы бестиар… вы…

– Мне положено исключительно есть готовое? – подсказал он. В глазах его искрилось самое что ни на есть настоящее веселье.

– В целом да, – не стала юлить я.

– В целом. Так вот, мой отец с детства отправлял меня и моих сопровождающих в лес. Первый раз мы оказались там, когда мне было семь. Так меня приучали к тому, что бестиар должен не только знать этикет, но и уметь выжить, оставшись наедине с дикой природой.

Я широко распахнула глаза.

– Так что, Алина, располагайся и отдыхай.

– А если я хочу пойти вместе с вами?

Богдан приподнял брови:

– Будешь смотреть, как я убиваю невинных зайчиков?

У меня даже во рту пересохло, когда я представила, как он стреляет в какого-то зайчика. Да, я выросла на земле, и прекрасно знала, откуда берется мясо, но почему-то именно сейчас стало так жаль этого конкретного несчастного зайчика, которого он собирался убить.

– Ты… вы…

– Алина, – он перехватил мои руки, – все, что нам нужно, вон в той сумке. Я попросил собрать нам еду перед отъездом.

Я моргнула.

– Но вы же сказали…

– Что я могу выживать в лесу? Да. Не мог же я упустить возможность рассказать о том, какой я замечательный.