Ее ужасная нечисть - Александра Черчень

– Что? – невинно спросил шуршик, оглядываясь на меня с таким видом, будто он ничего особенного не делает.

– Положи обратно!

– Да я же просто себя украсить! – Он прижал кулон к груди обеими лапками, и его огромные глаза сделались еще больше. – Посмотреть, каким я буду красивым с этим камушком на шее. Бедному Финику совсем нечем себя облагородить, бедного Финика не украшает госпожа…

– Бедному Финику, возможно, будет очень к лицу свобода, – серьезно сказала я, приближаясь к трюмо и снимая с нечисти сначала подвеску, а после и два кольца, уже нанизанных на хвост.

– Свобода?! – Он ужаснулся так, словно я верную смертушку предложила. – Но, хозяюшка…

Сложив все потыренное обратно, я со стуком захлопнула крышку и строго спросила:

– Где ключ?

Шуршик вздохнул и горестно поник ушами. Если верить этой актерской морде, то нет в мире более несчастной и притесняемой животины, чем он! А после, пригладив шерстку, нырнул в кожаную складку на брюшке и достал оттуда резной и тоже артефактный ключик. Его не мог взять никто чужой, но нечисть-то была своей!

Быстро заперев артефакты, я убрала ключ и, схватив поганца за ухо, от души его выкрутила:

– Ой… ой-ой-ой! Больно-больно-больно!

– Больно бы тебе, бестолочи, было, если бы ты что-то из этого активировал! – ласково проговорила я, наклоняясь так, чтобы наши глаза оказались на одном уровне. – Финик, сколько раз мы об этом говорили?

– Но я же не драгоценности…

– Лучше бы их, они хотя бы тебе лапы не оторвут по самые уши! – Я вздохнула, чувствуя, как злость постепенно уходит, сменяясь привычной усталостью. – Хотя про ювелирку мы с тобой тоже говорили! Если ты хочешь, чтобы мы жили вместе, то не должен воровать вещи у других и без спроса брать мои артефакты. Мы смирились с тем, что ты уворовал часть маминой коллекции, хотя мне стоило сил договориться с ней и оставить тебя дома. Мы с трудом смогли замять историю, когда ты стащил теткин браслет.

– Но ее муж…

– То, что дядю Тео твои наклонности забавляют и ты кажешься милым, не повод, чтобы постоянно обносить его карманы. Или кого-либо из родни! Финик, я серьезно.

– Ладно… прости. – Он горестно шмыгнул носом. – Я пытаюсь удержаться, просто не всегда получается.

По мордочке покатились крупные прозрачные слезы, и я почувствовала, как что-то внутри обрывается. Со вздохом я протянула ладони, шуршик в них шагнул, а после одним прыжком оказался у меня на шее и разрыдался.

Тонкое тельце сотрясали всхлипы, и я погладила его по теплой шерстке, чувствуя, как в душе вздрагивает что-то нежное и трепетное. Свободу я ему, разумеется, не дам.

И не потому, что я плохая, а потому, что шуршики – мелкий вид, который очень редко обретает разум, и если уж обретает, то в питомцы его предпочитают брать люди с сомнительными наклонностями. Которым тяга этой нечисти к драгоценным и полудрагоценным камням как раз таки очень нужна для дела. Незаконного, конечно.

Да и Финик со мной уже… тринадцать лет? С тех самых моих десяти, когда я нашла его, притащила домой и прятала под кроватью.

А после он вырос и упер мамины драгоценности. Их мы, кстати, нашли, но уже много позже и тогда, когда они, если честно, по-настоящему были нужны – потому что отец уже умер и его состояние растащили ушлые партнеры, а мама потеряла остальное, потому что плохо им управляла.

Так что найденные под лестницей цацки оказались очень кстати. Отыскала их я, когда сама убирала дом, поскольку на том этапе нас покинули даже слуги.

Та же Лира, наверное, лишь фыркнула бы на мое «даже слуги». Да и я нынешняя, возможно, тоже… но тогда мне было всего тринадцать лет, и я потеряла не только отца, но и всю свою жизнь.

А еще – себя. И свои представления о маме как о порядочной женщине.

С тяжелым вздохом я засунула до сих пор всхлипывающую животину за ворот и пошла в ванную. Достала капли и наконец-то справилась с природным цветом глаз. Глядя, как желтая радужка постепенно темнеет, становясь коричневой, я машинально погладила затихшего и теперь мерно урчащего Финика.

Вернулась в комнату и, сев на стул, откинулась на спинку и обессиленно прикрыла зудящие глаза.

Иногда мне хотелось… даже не паниковать, а просто немного побиться в истерике.

Позволить себе полчаса слабости. Со слезами, подвываниями и бесконечным жалением себя. Причитать, как же я, бедненькая, жить-то буду? Как же я отношения создам? Как мне с кем-либо дружить, если открываться до конца я могу только фамильяре и мелкой нечисти?

В моей жизни не может быть никакой честности, откровенности и, как следствие, духовной близости. Да и замуж я не могу идти, ведь замужем появляются малыши. Как я объясню мужу и обществу их глаза и волосы? Имею ли право обрекать их на такой же обман, в котором живу сама?

А ведь было время, когда я хотела детей… минимум двоих. Папа еще смеялся и говорил, что сначала надо найти друга, за которого я выйду замуж.

Именно друга. Потому что любой самый страстный возлюбленный может остыть. Отношения – это как дом. Если у него лишь одна несущая стена, да даже две, то как долго простоит эта шаткая конструкция?

У меня был чудесный папа. Пока не умер.

И потому да, к матери у меня было очень много вопросов… как она вообще могла ему изменить?! Ведь мне казалось, что она его любила… так искренне, так сильно, что едва не сошла за ним в могилу.

– Ты что ревешь? – вдруг совсем рядом раздался голос Хильды.

Я не слышала, как она подлетела, как приземлилась на спинку стула. Только сейчас почувствовала ее теплое присутствие рядом. Коснулась мокрых щек и слабо улыбнулась.

– Капли закапала, глаза жжет.

– Врешь примерно как Финик – отвратительно. – Хильда склонила голову набок, и в ее желтых глазах читалась тревога. – Твой секрет спасает только хорошая маскировка.

– Вот невесть почему не настолько хорошая.

Я достала Финика из-за пазухи, положила на стол и, рассеянно поглаживая кончиками пальцев его подрагивающие от удовольствия уши, коротко рассказала о том, что заметила после тренировки на полигоне.

– Хм… – Сова задумчиво взъерошила перья. – Ладно, будем надеяться, что красивенький блондин невнимателен и нелюбопытен.

– Сразу все?

– Хотя бы или-или, – с усмешкой откорректировала хотелку фамильяра. – Можем же мы надеяться?

Надежда – прекрасное чувство.

В этот момент в дверь постучали, и я с удивлением воззрилась на створку. И кто же это может быть?

Неужто Лирка отношения пришла выяснять, не удовлетворившись сценой на крыльце?

Но все оказалось куда интереснее…