Любовь в облаках - Байлу Чэншуан

отрешиться от всех его интриг, высокомерия и затаённых слов — то внешность у господина, всё же, была… редкой. Если не сказать — преступно хороша.

Сейчас, когда всё острое в его тарелке уже начало вступать в свои жгучие права, он выглядел так, словно вот-вот собирался закашляться — и в то же время изо всех сил держался, чтобы не выдать слабость. Небесно-синяя одежда плотно облегала грудь, которая едва заметно вздымалась при каждом сдержанном вздохе. Губы — обычно тонкие и холодные — теперь налились ярким, влажным румянцем, будто смоченные вином. И в этом выражении — немного растерянности, немного гордости, и что-то… неуловимо уязвимое. Такое, что почти хотелось… подтолкнуть, подразнить, прижать к стене и спросить: ну, кто теперь над кем смеётся?

Мин И сдалась. Она не удержалась — и сдержанно, но с явным сочувствием, подала ему чашу с чаем.

Но он не взял её из рук. Вместо этого — медленно, с упрямой грацией — просто наклонился вперёд и, не отрывая от неё взгляда, коснулся губами края чаши, которую она всё ещё держала.

Выпил всю воду залпом. А глаза — глубокие, потемневшие — поднялись к её лицу. В этом взгляде было всё: три доли лёгкой досады… и семь — неизбежного подчинения.

У Мин И ёкнуло в груди. Она поспешно отвернулась:

— Я… я велю, чтобы принесли тебе другие блюда.

— Не нужно. — Он аккуратно поставил чашу обратно и с лёгкой улыбкой добавил: — Я просто хотел попробовать то, что любишь ты. Он немного вздохнул. — Просто… не ожидал, что твой пылкий нрав — это, оказывается, прямая заслуга перца.

Слова прозвучали как-то… слишком многозначительно. Мин И бросила на него взгляд — и тут же пожалела об этом.

Он явно флиртует. И очень даже сознательно.

Но… После всего, что между ними произошло, неужели он и вправду способен сейчас думать о заигрываниях? Нет, скорее всего, это всё просто её воображение. Она переоценивает. Наверное.

Мин И молча налила новую чашку воды и поставила её прямо перед ним, в пределах досягаемости:

— Ополосни рот. Потом ешь дальше.

Цзи Боцзай мягко усмехнулся, в голосе прозвучала тень удивления:

— Смотри-ка, и заботиться умеешь.

Она не подняла на него глаз, лишь спокойно ответила:

— Господин только что спас мне жизнь. Как же мне не заботиться? А теперь ешь. Быстрее справишься — раньше отдохнёшь.

Он кивнул. И поел.

Но отдыхать сразу не стал.

Когда Мин И, после омовения и переодевания, вернулась к себе в комнату, он уже ушёл куда-то, и её встретила тишина и чистый воздух позднего вечера.

На столе, прямо по центру, лежали две вещи.

Одна — яркая, будто капли янтаря на солнце, — аппетитная связка сахарных фруктов на деревянной шпажке.

Другая — небольшая золотая пластинка, размером с фалангу пальца, с чётко выгравированным узором.

Она не знала, смеяться ей или сердиться.

— Это… что ещё такое? — спросила она у подошедшего слуги, не скрывая лёгкой растерянности.

Из-за занавеси послышался ленивый голос Цзи Боцзая. Он уже устроился на кровати и даже не повернулся:

— Награда. За то, что сегодня ты меня прикрыла.

Я человек простой — награждаю и наказываю одинаково честно.

— Не стоит… — тихо сказала Мин И, глядя на лежащие на столе леденцы и золотую пластинку.

— Я и так в долгу перед господином.

Сердце её, конечно, радовалось — она и вправду любила эти мелочи, сладость фруктов на палочке, сияние настоящего золота. Но именно поэтому она и не могла принять.

Если она возьмёт это, всё, что произошло сегодня, перестанет быть долгом. А превратится в плату.

А она не хотела, чтобы её чувства к нему обесценились монетой.

Она аккуратно вернула обе вещи на стол.

Цзи Боцзай молча наблюдал за этим, но больше ничего не сказал.

Ночью они спали на одной кровати — каждый под своим одеялом, по разные стороны. Между ними лежало расстояние, как пропасть. Близость без прикосновений. Тишина, в которой каждый жил отдельно.

На следующее утро Мин И получила весть.

Мин Ань — признан виновным и приговорён к ссылке.

Сы-хоу Янь — лишена титула, понижена в звании до наложницы и переселена в отдалённый, холодный дворец — Цинъюдянь.

Жизнь обоим пощадили.

Но в изгнании Мин Аня могла ждать смерть не хуже казни — слишком много врагов у него было. Слишком много людей хотели закончить начатое.

Мин И долго сидела перед зеркалом, не в силах пошевелиться.

Взгляд был рассеянный, руки — сложены в коленях.

Я должна его спасти, — думала она.

Но как?

У неё не было ни полномочий, ни влияния.

Чаоян жил по своим законам, и она больше не была его частью. Даже просить — она не имела права.

Тишину нарушили лёгкие шаги.

Цзи Боцзай прошёл мимо, остановился за её спиной и тихонько коснулся её плеча — не крепко, не властно. Просто знак: я здесь.

Она вскинула глаза, но увидела только его спину — он уже шёл прочь, расправив плечи и не оборачиваясь.

— Оставайся здесь, — бросил он, даже не сбавив шага. — Никуда не ходи.

У ворот всё ещё дежурили люди, ожидавшие появления Цзи Боцзая.

Обычно он предпочитал обходить таких через боковые тропы, не вступая в ненужные разговоры.

Но не сегодня.

На этот раз он вышел прямо вперёд — открыто, уверенно, не намереваясь ни прятаться, ни увиливать.

— Господин Цзи! — дежуривший тяньгуань тотчас поспешил навстречу, поклонился. — Наш да сы желает увидеться с вами.

— Веди, — спокойно ответил Цзи.

Тяньгуань даже немного растерялся — не ожидал, что тот согласится так легко. Но, быстро опомнившись, обрадовано закивал и немедля повёл гостя к главному дворцу.

Мин Ли, владыка Чаояна, в этот день даже не дослушал утреннее собрание до конца.

Узнав, что Цзи Боцзай наконец согласился прийти, он поспешно поднялся и направился в зал приёмов.

Зайдя внутрь, он сразу заметил его — и на мгновение лицо его озарилось довольством.

Но тут же выражение сменилось: серьёзность, сдержанность, политическая сдержанность человека, знающего, что играет в тонкую игру.

Он прошёл к возвышению и сел на своё место.

Взгляд был прямой, глубокий, с долей давления:

— Как проживание? Привыкли?

— Павильон Фанхуачжу — прекрасное место, — спокойно ответил Цзи Боцзай.

— Чаоян — тоже прекрасное место. — Мин Ли слегка наклонился вперёд. — Мы можем предложить тебе многое. То, чего тебе никогда не получить в Му Сине.

Он на мгновение замолчал, затем, чуть понизив голос, добавил:

— Послезавтра — состязание. Я не хочу видеть, как Чаоян снова проигрывает другим городам.