Любовь в облаках - Байлу Чэншуан

Он невольно усмехнулся — с раздражением, с досадой:

— На полу жёстко. Чем больше лежишь, тем сильнее устаёшь.

Она подумала секунду, зевнула и, даже не открывая глаз, сдвинулась вглубь кровати, освобождая место:

— Тогда… ложись сюда.

Сказала — и тут же снова провалилась в сон, будто его присутствие вовсе не смущало.

Онемел.

— Ты… ты что, и правда думаешь, что скоро умрёшь, и потому тебе уже всё равно? — Он постучал пальцами по краю кровати — по этой твердой, как доска, поверхности, которую она, видимо, называла ложем.

От лёгкого стука она снова проснулась, слабо пошевелилась и сонно, почти не понимая, что происходит, повернула голову:

— А?.. — Взгляд её был затуманен, как у ребёнка, которого разбудили посреди ночи. — Что?..

Укутанная с головой в одеяло, она выглядывала из-под него только лицом — бледным, чистым, как лепесток лотоса, умытый родниковой водой. Ни грима, ни украшений — и всё же она была поразительно красива.

Цзи Боцзай смягчил взгляд, губы едва заметно дрогнули:

— Помнишь, я принёс тебе лепёшки с луком? Они были вкусные?

Мин И всё ещё не до конца проснулась. В её глазах — туман, мысли путаются, она сонно потянулась, потёрла глаза:

— Господин приносил мне такие лепёшки уже не раз… Сейчас про какие говоришь?

— Те, в которых была спрятана противоядие.

— А, те… с противоя…

Она не договорила. Слова прервались зевком — долгим, тёплым, сонным…

Но посреди зевка её глаза вдруг резко распахнулись. Она села, от неожиданности даже икнула:

— Ты… что ты сказал?

Цзи Боцзай смотрел на неё холодно, спокойно:

— Противоядие от лихэнтянь. У меня был всего один флакон. Один. Если кто-нибудь снова решит отравить меня этим ядом — у меня больше не будет спасения.

Ты разве не заметила, что твои меридианы больше не разъедаются ядом?

Мин И окончательно очнулась. Сон с неё слетел, как воск с пламени.

Она сидела в тишине, вглядываясь в него — в глаза, в лицо, в эту чужую, недоступную резкость в его голосе.

Он отдал ей единственный шанс на жизнь. И сказал об этом — вот так, между прочим, посреди ночи.

В комнате не было света.

Лишь редкие блики ночи, просачивающиеся сквозь тонкие щели окна, давали понять, что они сидят совсем близко друг к другу.

Мин И могла различить очертания его лица — строгий профиль, холодные брови, тонкие губы. Это точно он. Цзи Боцзай. Не галлюцинация, не злой розыгрыш.

— Ты… ты подмешал то противоядие… в лепёшку? — её голос дрогнул, дыхание сбилось. — Но… почему? Тогда, в Му Сине… я ведь тебе совсем ни к чему была.

Он усмехнулся — резко, с оттенком иронии:

— И сейчас ты мне ни к чему. Я просто захотел посмотреть… что будет, если ты поживёшь чуть дольше.

У неё приоткрылись губы, но слова застряли.

Долгие секунды она сидела в молчании, ошеломлённая.

Поживёшь дольше… и что тогда?

Она никогда об этом не думала.

Её жизнь была цепью отсрочек, бегом наперегонки со смертью. Она лишь хотела, пока ещё жива — успеть, побывать в новых местах, переспать с мужчиной, сделать всё, на что раньше не решалась.

Но теперь… он сказал, что дал ей противоядие. Единственный флакон. Без остатка.

В голове у неё загудело.

Смех и слёзы подступили одновременно. Она не понимала, что с ней — лёгкость или паника.

Протянула руку — сжала его за край одежды. Губы дрожали, голос стал хриплым:

— Ты… ты ведь любишь меня, да? Иначе зачем бы ты отдал мне единственную каплю спасения?

— Если бы я тебя не любил… ты бы давно умерла. Сотню раз, а то и тысячу, — произнёс он, чуть приподняв подбородок. Но запомни… первой полюбила ты. И только потом — я.

Он… даже здесь не мог не потянуться к победе? Даже в этом — должен быть первый, последний, правый?

Слёзы и смех переплелись у неё на лице. Мин И всхлипнула, наполовину смеясь, наполовину плача:

— Спасибо тебе…

— В этом мире ничто не даётся даром, — резко отмахнулся Цзи Боцзай. — Так что не спеши благодарить. Противоядие — теперь твоё, но значит и жизнь твоя отныне принадлежит мне.

Улыбка на её лице медленно застыла. Она сжала губы, побледнела.

— Господин… ты хочешь, чтобы я снова стала наложницей?

Он действительно думал об этом.

Не было ещё ни одной женщины, которая покинула бы его сама.

Так, как это сделала она — спокойно, без жалоб, без слёз, без цепляния.

Но сейчас, глядя на выражение её лица — на лёгкое, почти невидимое отчаяние — в нём вдруг что-то дрогнуло.

— Что, быть рядом со мной тебе настолько тяжело?

Мин И опустила взгляд:

— У господина своя жизнь. И у меня — тоже своя. Похоже, эти две жизни… просто не пересекаются.

— Я могу помогать на состязаниях, — добавила она тихо. — Могу выполнять задания, чтобы вернуть долг. Но не более.

В груди у него будто что-то резко сжалось. Лицо Цзи Боцзая помрачнело:

— А с каких это пор тебе выбирать?

Мин И приподняла бровь, взгляд её стал дерзким:

— Раз ты уже отдал мне противоядие, разве выбор не за мной? Или… ты хочешь, чтобы я его обратно отрыгнула?

На лице у неё — чистейшее нахальство.

Это выражение он знал до боли — точно таким же сам не раз смотрел на окружающих, когда издевался, поддевал, дразнил. Она просто повторяла его. Подобно зеркалу.

Он фыркнул и усмехнулся — коротко, с горечью. Затем опустился рядом с ней на кровать:

— Спасти тебя… было ошибкой.

— Господин — сам по себе человек великодушный, — невозмутимо ответила она, с тем же самым укором, с какой обычно он поддевал других.

— Что это было — великодушие или нечто совсем другое, ты и сама прекрасно знаешь, — отрезал он и отвернулся, бросив напоследок сквозь зубы:

— Словно жемчуг свинье…

Сколько времени он провёл среди танцовщиц, во флиртах и игривых интрижках.

Мин И вовсе не была наивна — напротив, знала все тонкости женского и мужского поведения.

Но его чувства… они были слишком редкими, слишком настоящими. Он привык играть. А она — не привыкла верить.

Когда-то она смеялась над другими женщинами, что теряли голову рядом с ним. А теперь… она клялась себе, что сама — так никогда не поступит. Он спас ей жизнь — и за это она будет благодарна. Но её благодарность будет выражена там, где имеет значение. На арене. В деле. В победе. Не в податливом вздохе или