Владелец и собственность - Аннеке Джейкоб

— Глаза открыты, девчонка!

Она повиновалась и не сводила глаз с хозяина, пытаясь двигать шнур туда-сюда по своим распухшим складкам.

— Больно, не правда ли, Мерти?

— Да, хозяин, спасибо, — проскулила она.

— Плохие девочки не кончают, если им не больно, так ведь, Мерти?

— Да, хозяин.

В этот момент ей удалось проскользнуть тугим шнуром по клитору и обратно, и она затрепетала всем телом. Она судорожно дернулась и вскрикнула от боли, когда шнур впился в её плоть, а затем, глядя Лаве в лицо, снова развела руки в стороны и погрузилась в горячий оргазмический порыв.

Он подхватил её прежде, чем она коснулась пола, и осторожно уложил. В считанные мгновения он обрезал шнур и принялся успокаивать израненную плоть своим языком. Он закинул её ноги с закованными лодыжками себе на плечи, чтобы иметь доступ ко всему её телу. Крики Мерти отражались от стен. Терин опустился на колени рядом с ней и начал сосать и ласкать её соски, а она выгибала спину и дико металась, так что Лаве приходилось удерживать её, чтобы не убирать рот оттуда, где он хотел его держать.

Наконец Лаве устроил её на спинке дивана, и они с Терином по очереди входили в неё сзади. Они менялись местами и не торопились. Когда настала очередь Терина, он предложил снять цепь с её лодыжек, и Лаве воспользовался случаем, чтобы привязать каждую лодыжку в широком растяге к ножкам дивана. Для верности они пристегнули её ошейник к средней передней ножке, оставив её руки в наручниках на пояснице, как и прежде. Затем они долго наслаждались ею.

В конце Терин медленно качал её сзади, его руки лежали на её горячей, исполосованной заднице, в то время как Лаве, зажав кулак в её волосах, использовал её рот. Они одновременно ускорили движения и кончили: сначала Терин, затем Лаве.

Потом они лежали, тяжело дыша и смеясь, наполовину навалившись в разных направлениях на диван и женщину.

Когда они пришли в себя, Лаве освободил свою рабыню, снова сковал её лодыжки вместе и отправил на кухню шлепком, от которого она вскрикнула.

— Приготовь приправу, — сказал он.

На следующий день Терин и Лаве ехали в Майск на аэрокаре. Терин молчал, думая о шелковистом ощущении рабыни между своих ног, которое сопровождало его всю ночь в гостевой спальне. Он чувствовал себя так, словно что-то проросло в него, а потом было вырвано с корнем.

Лаве взглянул на его лицо, а затем снова на экран.

— Когда-нибудь и ты заведешь себе такую.

Терин фыркнул, а затем вздохнул.

— Может быть. Я убедил себя попробовать заполучить ту последнюю, которую купил Гарид, хотя знал, что у меня недостаточно средств. Я даже близко не подобрался к нужной сумме.

— Время есть. Кстати, ты не знаешь, как у него дела с ней? Он еще общается с кем-нибудь? Должен же он делать что-то помимо траха; я постоянно вижу его имя в экологических сводках.

— У него всё отлично. Сам по себе. Никого не подпускает к существу, но иногда дает мне посмотреть на неё по видеосвязи.

— С некоторыми так бывает. Когда чего-то хочешь настолько сильно, это на время захватывает тебя целиком. Он поостынет.

— Ты был таким же, когда купил свою?

— О, мой друг, я неделями не выходил из дома. Забывал поесть. Почти не спал. Никогда не был такой секс-машиной. Годы ожидания — они так на тебя действуют.

Рукоятки

Однажды мой хозяин снова посадил меня в ящик для поездки на аэрокаре, и я испугалась. Это был первый раз, когда я оказалась в аэрокаре после той вечеринки, и тогда меня нарядили. Что он собирался со мной сделать? Моё воображение, всегда чрезмерно активное, начало рисовать картины катастроф. Фантазии о приятном теперь были далеко превзойдены реальностью, так что мои домыслы могли двигаться только в противоположную сторону. Может, я была слишком плохой, слишком глупой? Неужели он меня продаст? Я сидела в соломе почти в полной темноте и пыталась прогнать эти мысли. Жизнь без него… Нет. Мой разум отсекал это как нечто слишком ужасное, чтобы даже представлять. Быть тронутой им, или чтобы он причинял мне боль — любым способом, который он соизволит выбрать; быть центром его внимания — вот чем я жила. Я коснулась ошейника на своей шее, пытаясь успокоиться. Я водила пальцем туда-сюда по одной из бирок, по гладкой части, где, вероятно, была голограмма с его именем.

Когда ящик открылся, я выползла в машину, стоявшую в тусклом гараже. Он взял меня на поводок, связал руки за спиной и повел — сначала в лифт, который спустил нас на уровень улицы, а затем по пешеходным переходам. Я едва могла смотреть по сторонам, так как меня окружали привычные глазеющие гиганты-мужчины; я не смела рисковать, чтобы кто-то поймал мой взгляд. Я еще не привыкла к звукам их восклицаний и смеха и пыталась забиться в тень своего хозяина. Однако он быстро заставил меня идти рядом («к ноге»): спина прямая, голова поднята — и дернул за поводок, чтобы закрепить урок. Я остро ощущала свою наготу. После аукциона я почти не бывала среди людей, не считая домочадцев моего хозяина, его друзей и той вечеринки, которая казалась продолжением гостиной моего хозяина, хотя и была достаточно унизительной. Теперь же я была выставлена напоказ на улицах, полных незнакомцев — частично обученное животное на конце поводка. Хотя голова должна была быть поднята, глаза я опустила, полубегом поспевая за хозяином, чтобы поводок не натягивался. Мои груди неуклюже подпрыгивали, неподвластные мне.

К моему облегчению, мы зашли в какой-то салон. В нос ударили знакомые запахи — животные, дезинфекция. Я оглядела приемную: мужчины сидели с различной ношей на коленях — маленькими тявкающими собачками, небольшими клетками, полными шипящих клубков негодования. Были существа и покрупнее, на поводках, которые настороженно поглядывали друг на друга из разных концов комнаты.

Я была у ветеринара.

Мой хозяин поговорил с кем-то, сел и устроил меня рядом с собой на жестком полу. Я пыталась сжаться, стать еще меньше, чем была, но все пялились на меня, и комментарии с вопросами были более чем понятны. Непроизвольно я прижалась лицом к ноге хозяина и издала крошечный скулеж. Он успокаивающе погладил меня по волосам, и я услышала его глубокий голос, дающий ответы.