Владелец и собственность - Аннеке Джейкоб

Но он потратил совсем мало времени; вскоре он оказался в комнате, полной людей, сменивших одежду на фетиш-снаряжение, в окружении захватывающего оборудования для связывания — сначала наблюдая, а затем обучаясь и участвуя. Внезапно всё стало реальностью. Любое изучение методов мелиорации пошло к черту.

Терин макнул палец в одну из лужиц на своей тарелке, облизал его и сказал:

— Ты рассказывал мне о Сойчиоре, когда мы только начали общаться. Представляешь, как сильно я тебе завидовал? Я так и не смог понять, почему ты уехал. Из-за денег?

— Нет, я мог бы работать там через некоторое время, если бы уделил больше внимания языку. Дело в том… не знаю, смогу ли я это объяснить, но это было не то, чего я хотел. Звучит потрясающе: все эти люди, желающие того же, чего и я; комнаты, полные дыб и плетей. Женщины, которые называли себя рабынями. Поначалу я не мог этим насытиться.

— Не очень-то приватно.

Гарид пожал плечами.

— В световых годах от Хента. Меня никто не знал. Гордые извращенцы повсюду. И я был так поглощен всем этим, что мне было плевать. Там были женщины, которым нужно было и которые обожали, когда над ними доминируют, и я связывал их, бил, заставлял ползать, и не мог быть счастливее.

— Так что же случилось?

Появился робо-официант, и они, не обращая особого внимания, заказали десерты. Гарид рассеянно наблюдал, как машина отъезжает.

— Как только первое — как бы это назвать? — опьянение прошло, я начал натыкаться на ограничения. — Он посмотрел на свои руки, соображая, как это объяснить, затем его светлые глаза встретились с глазами Терина через стол. — Это была игра, Тер, всего лишь игра. Я мог привязать женщину к раме и избить её, выставить её мокрую пизду напоказ толпе, заставить её ползти через всю комнату, чтобы отсосать мне. А после она благодарила меня и шла домой. — Гарид начал находить эти сцены пустыми, а саму игру — фарсом. — Каждая сцена оставляла у меня всё больше неудовлетворенности. Вещи, от которых у меня мгновенно возникал стояк, начали наводить на меня скуку. Эта сексуальность, которая, как я думал, у меня была, эта странность, которую я считал своей сутью — я начал сомневаться, была ли она вообще настоящей, не ошибся ли я.

Терин взглянул на него скептически.

— Я серьезно. Но нет, сомнения длились недолго. Вне клубов я знал, кто я такой. Но мне нужно было что-то долгосрочное, что-то более существенное.

Терин ковырнул свой торт «баразе».

— Место звучит как рай. Одного пребывания там мне было бы достаточно. — Выражение фрустрации на его лице смягчилось. — За исключением того, что те женщины не были рабынями на самом деле, так ведь?

— Именно, — сказал Гарид. — Не были. — Он зачерпнул ложкой немного крема с задумчивым видом. — Несколько лет назад я чувствовал то же самое, что и ты. Знаешь, когда ты молод, возбужден и обделен, всё, о чем ты думаешь, — это снаряжение, человеческое и прочее. Части тел, пересекающиеся друг с другом. Связывание, пересекающееся с частями тел. Не то чтобы у меня не было представления о том, как должна выглядеть разница во власти. Но было трудно вообразить что-то за пределами «сцен». Я думал, что буду делать все эти вещи, и остальное приложится само собой.

— У тебя была бы власть, а у неё — нет.

Гарид одобрительно улыбнулся.

— И так бы оно и продолжалось. Да. Ты понимаешь больше, чем говоришь. Я пытался найти женщин, которые хотели настоящих отношений «хозяин-рабыня». Я наткнулся на нескольких, даже жил с одной какое-то время. Но?

— Но что?

— Но все эти так называемые рабыни, которых я нашел, считали само собой разумеющимся, что наши отношения должны быть предметом переговоров. Отработаны к нашему взаимному удовлетворению. «Я сделаю это, ты сделаешь то». Иногда практически ежеминутно. Черт, это так раздражало. И у всех них была жизнь вне того, чем мы занимались, и эту жизнь нужно было уважать.

— Даже у той, с которой ты жил?

— Конечно. У неё была семья, друзья, работа. Она подчинялась мне дома. Больше нигде. О, мы играли в какие-то игры в ресторанах. — Гарид оглядел комнату. — Самым главным ударом для меня стало то, что даже если бы она захотела отдать себя в моё владение, она бы не смогла. Ни один контракт не имел бы юридической силы; рабство там незаконно. Как бы сильно женщина ни хотела настоящего рабства, на Сойчиоре она могла уйти в любой момент, как только передумает.

Терину, застрявшему на планете практически без женщин, его друг казался невозможным привередой; он мог представить себя вполне счастливым и с «приходящей» рабыней. С другой стороны, он понимал важность окончательного решения вопроса с разницей во власти. Кто на самом деле контролирует ситуацию? Над чем? Что было игрой, а что — по-настоящему?

Он также начал понимать, почему Гарид так долго проводит время наедине со своей рабыней. Его друг, напряженный и серьезный, хотел отношений — совершенно несбалансированных в плане власти, но значимых, даже глубоких. Для Гарида было типично желать чего-то настолько конкретного и отказываться от любых компромиссов, пока он этого не получит. Очевидно, он не хотел никаких отвлекающих факторов, которые могли бы ослабить эту связь. Как только связь будет сформирована к его удовлетворению, тогда, возможно, он поделится своей женщиной. Терин надеялся на это.

Гарид заговорил снова:

— Я вернулся к исследованиям, продолжал искать ту самую женщину, ситуацию, место, которые стали бы ключом. Теперь, когда я лучше понимал, что мне нужно, возможностей стало гораздо меньше, поэтому я начал действительно широкий, всеобъемлющий поиск. Конечно, по ключевому слову «рабство» постоянно выпадал Хент, но я игнорировал эти записи.

— Почему?

— Тогда я вообще не думал о Хенте; я был уверен, что есть какое-то другое место, где будет то, что мне нужно. Было еще несколько планет, которые стоило прочесать, где рабство существовало в той или иной форме.

— Оно существует в других местах? Это интересно. Как здесь?

— Нет, не как здесь. Чем дольше я искал, тем хуже всё становилось. Тер, я смотрел на планеты, где власть была разделена по половому признаку, а женщины были низшим классом, или на планеты, где пленных захватывали в войнах и использовали для рабского труда или проституции. В основном эти планеты подвергались остракизму; то, что я просматривал, было полными негодования речами