Владелец и собственность - Аннеке Джейкоб

Моя утрата контроля порождала постоянный страх, особенно вначале, когда я еще недостаточно знала хозяина, чтобы доверять ему. Но это же порождало глубочайшее возбуждение, и это казалось правильным. Будто корабль наконец достиг своей швартовки.

Я всё еще боролась с этим. Как бы сильно я этого ни хотела, я не могла заставить себя разом бросить все попытки управлять своим курсом. Однако попытки делать что-то по собственной воле были похожи на то, как если бы я раз за разом натыкалась на конец своей цепи. Как то существо в приемной ветеринара, я должна была усвоить, что никуда не уйду.

Однажды мне пришло в голову, что это, возможно, и к лучшему. Я была в кабинете хозяина, цепь между кольцами в моих сосках была свободно пропущена через кольцо на боку его стола. Это было немного похоже на то, как если бы тебя приковали к стене дома. Он работал уже какое-то время, а я могла наблюдать за ним; с пола он казался монументальным, словно ожившая статуя в парке. Мне нравилось смотреть на него. Его спокойное лицо обычно почти не менялось, но я начала замечать едва уловимые изменения вокруг глаз или рта, которые сигнализировали о удовольствии, веселье или — что куда страшнее — о неодобрении. Я наблюдала, как бегают его зрачки, когда он быстро переводил взгляд с одного дисплея на другой. Свет экранов играл на костях его лица, отбрасывая цветные тени под глазами и на горле. Его руки двигались быстро и точно, ни одного лишнего движения, ни постукиваний, ни колебаний. От одного вида его длинных пальцев за работой мое дыхание учащалось.

Я старалась концентрироваться в основном на его руках и лице, ограничивая взгляды на всё остальное. На Хенте теплый климат, и мужчины не носят много одежды: шорты или легкие брюки, свободные туники, иногда и того меньше. Дома за работой мой хозяин мог быть одет лишь в легкий халат. И если я слишком долго смотрела на невероятно длинное мускулистое бедро рядом со мной, или на грудь и плечо в цветных тенях дисплея, я делала нечто большее, чем просто часто дышала. Я была не в силах сдерживаться.

Я изо всех сил старалась не шевелиться, пока он работал, так как любая моя суета или попытки привлечь внимание в такие моменты оборачивались неприятностями. Цепь между моими сосками выдавала меня с головой, потому что звенела при малейшем движении. Слишком много помех — и я оказывалась в одиночном заключении. Я уже была хорошо знакома с интерьером ближайшего шкафа. Буквально на днях он связал мои руки за спиной, прижал меня к полке и закрыл дверь. И прошло чертовски много времени, прежде чем он меня выпустил. Кто знает, сколько времени я потеряла, не находясь рядом с ним? Поэтому я старалась не шевелиться, пока он работал.

Так вот, как я говорила, я была одна в его кабинете, всё еще прикованная к столу. Его не было уже какое-то время, и я перестала следить за дверью в ожидании его возвращения. Вместо этого я осматривала комнату. Голограмма над его столом всё еще светилась: красновато-коричневое поле растений, влажных и сочащихся влагой. С моего ракурса я была внизу, среди корней, глядя на глубокое бирюзовое небо сквозь стебли; приятная иллюзия. Я видела несколько панелей управления; они напомнили мне о том времени, когда я саботировала голографическую сеть целого сектора. Вообще-то я сделала это дважды, прежде чем они поняли, что это я. Это вызвало восхитительный хаос. На более приземленном уровне в комнате была раковина, которая напомнила мне о великолепном потопе, который я устроила в мэрии. Им пришлось заменить половину потолка в зале заседаний. А мне всего-то и нужно было, что открыть краны…

Резкий рывок за соски заставил меня вздрогнуть и прийти в себя. Я уже успела наполовину подняться на колени, когда боль остановила меня.

Я снова села и устроила себе суровый допрос. Что со мной не так? Что, по-моему, я собиралась сделать?

Та безответственная девчонка определенно не была настоящей мной; я ее выдумала. Тщательно проработанная личина юной правонарушительницы. До этого я была тихим ребенком-мышкой — скромной и послушной, слишком трусливой, чтобы сделать шаг не туда. Жила исключительно в своей голове. Полагаю, я считала это «настоящей собой», что бы это ни значило.

Но так ли это? Та личина преступницы занимала треть моей жизни. Каждая выходка была пропитана бушующими гормонами. Могло ли этого быть достаточно, чтобы впечатать такие модели поведения в мой мозг? Может, эта роль отчасти создала меня?

Они называли меня импульсивной, что вызывало у меня смех. Если уж на то пошло, я бесконечно обдумывала каждый поступок, каждую мысль, значение и эмоцию, сводя себя с ума. Когда я решила сменить имидж, потребовалось огромное усилие воли, чтобы начать действовать, а не анализировать. На стадиях планирования меня парализовало; стоило мне остановиться и подумать — и я застревала; игра окончена.

Поэтому я начала сначала действовать, а потом думать. Я действовала рефлекторно, делая всё, что приходило в голову. И это сработало. Полагаю, я также обнаружила, как весело может быть вести себя импульсивно, особенно когда ты буквально ненавидишь мир, в котором живешь.

Взрослые умоляли меня подумать о последствиях, а я уходила в себя и была угрюмой. Я знала долгосрочный результат, к которому стремилась, и отказывалась заботиться о том, что произойдет в краткосрочной перспективе. Я делала то, что должна была делать. Но всё это осталось в прошлом, теперь, когда я оказалась там, где мне и место.

Ну… Не совсем в прошлом, потому что моя отправка в это место должна была стать наказанием за всё это и способом гарантировать, что я не смогу сделать этого снова. И этот порыв в сторону раковины заставил меня задуматься. Я внезапно вспомнила терапевта, к которой меня таскали, — довольно милая женщина, если бы не была такой угрозой.

— Скажи мне, Этрин, что проносится у тебя в голове перед тем, как ты совершаешь эти поступки?

— Я придумываю хорошую шутку и делаю её, — ответила я бесцветным тоном.

— Значит, ты никогда не