Развода не будет! Мандаринка для генерала - Злата Загорская

выронив свечу. Её трясло так, что зубы выбивали дробь. Она подняла дрожащую руку и указала куда-то вниз, в сторону лестницы. В сторону первого этажа. Глаза её были расширены до предела, в них отражалось пляшущее пламя свечи.

— Там... — наконец выдавила она сдавленным, сиплым шепотом, от которого волосы на затылке встали дыбом. — Там... Ваша светлость... Там...

И свеча в её руке погасла.

Глава 23

Я бежала вниз по лестнице, перепрыгивая через ступеньки, не чувствуя под ногами холодного камня. Сердце колотилось в горле бешеным барабаном. Еще в коридоре меня встретил ледяной ветер. Я ворвалась в оранжерею и застыла.

Это было похоже на замедленную съемку фильма-катастрофы. Все окна. Все, черт возьми, окна, которые мы так старательно отмывали уксусом, были распахнуты настежь. Створки бились о рамы, звеня стеклами. Ветер швырял внутрь пригоршни колючего снега. Белая пелена уже покрыла пол, засыпала зеркальную мозаику, припорошила нашу навозную горку.

Но самое страшное было в центре. Марлевый кокон моего мандарина. Он был сорван. Белая ткань валялась на полу, втоптанная в грязь. А само дерево... Оно стояло обнаженным под ударами ледяного ветра. Зеленые листья, еще час назад такие упругие и живые, сейчас жалко трепетали.

— Нет... — выдохнула я, чувствуя, как внутри что-то обрывается. — Нет!

Я бросилась к окнам. Ветер ударил в лицо, пытаясь оттолкнуть, не дать закрыть створки. Я боролась с ним, царапая руки о ледяные шпингалеты.

— Бертс! — заорала я, перекрывая вой вьюги. — Бертс, сюда!

Один шпингалет поддался. Я с грохотом захлопнула раму. Вторая. Третья. Снег хлестал меня по лицу, ночной рубашке, босым ногам. Я не чувствовала холода. Я чувствовала только ярость. Кто-то открыл их. Не разбил камнем, не взломал ломом. Аккуратно открыл шпингалеты снаружи или... изнутри?

В оранжерею влетел Бертс. В одних подштанниках, с топором в руке. Увидев картину разгрома, он выронил топор.

— Святые угодники... — прохрипел он. — Замерзнет же!

— Не стой столбом! — рявкнула я, захлопывая последнее окно. — Тащи одеяла! Всё, что есть! Тулупы, ковры! Печь! Раздувай печь!

Матильда, трясущаяся от холода и страха, уже тащила охапку одеял. Мы бросились к дереву.

Оно было ледяным на ощупь. Листья уже начали темнеть - первый признак обморожения.

— Держись, — шептала я, укутывая ствол своим пуховым одеялом. — Держись, маленький. Не смей умирать. Слышишь? Не смей!

Мы закутали мандарин в кокон из шерсти и меха. Он стал похож на толстую гусеницу. Бертс метался у печи, кидая в топку всё, что горело: щепки, бумагу, даже ножку от сломанного стула. Огонь взревел, но тепло расходилось медленно. Слишком медленно.

Когда первичная паника схлынула, мы стояли посреди разгромленной оранжереи, тяжело дыша. Температура упала градусов до пяти. Для цитруса это шок. Для цветущего цитруса почти приговор.

— Кто? — глухо спросил Бертс, сжимая кулаки так, что побелели костяшки. — Кто это сделал?

— Матильда? — я повернулась к служанке. Она сидела на перевернутом ведре, кутаясь в шаль.

— Я услышала скрип, ваша светлость... — всхлипнула она. — Я думала, ветер. Ставни гуляют. А потом... шаги. Тихие такие, шуршащие. Я выглянула, а там тени. Две. Метнулись к черному ходу. Я закричала, а они... растворились.

— Тени... — я подошла к окну, которое закрыла последним. На подоконнике лежал снег. И на нем, четко отпечатавшись в свежем сугробе, был след.

Я усмехнулась. Зло, хищно.

— Анисья.

— Она?! — ахнула Матильда. — Сама?!

— Не сама. С кем-то.

Я провела пальцем по ледяному стеклу. Она не просто хотела меня купить. Она решила меня уничтожить. Открыть окна в мороз это казнь. Изощренная, подлая казнь для растения.

— Она думает, что убила его, — тихо сказала я.

— А разве нет? — Бертс с тоской посмотрел на укутанное дерево.

— Дерево живо. Корни в тепле, спасибо навозу. Ствол мы укрыли.

Я повернулась к своим соратникам.

— Слушайте меня внимательно. С этой минуты в Стылом Доле объявляется военное положение.

— Что делать будем? — Бертс подобрал топор.

— Лечить. И мстить. Но сначала лечить.

Я подошла к шкафу с инструментами.

— Бертс, мне нужен спирт. Или водка. Самая крепкая. И сахар.

— Зачем? Помянуть? — мрачно спросил конюх.

— Нет. Делать реанимационный коктейль. Глюкоза даст энергию, спирт стресс, который заставит дерево бороться за жизнь. Мы устроим ему шоковую терапию. Матильда, кофе! Много кофе. Спать мы сегодня не будем. Бертс, проверь периметр. Если найдешь хоть одну живую душу в радиусе версты - тащи сюда. Я из него удобрение сделаю.

Следующие четыре часа превратились в битву за жизнь. Бертс притащил бутыль мутного самогона.

— Первач, — мрачно сообщил он, ставя бутыль на стол. — Градусов семьдесят будет. Я им обычно раны лошадям промываю. Или душу лечу.

— Пойдет, — кивнула я, не отрываясь от ведра с теплой водой.

Я действовала как автомат. Две столовые ложки сахара на литр воды. Размешать до полного растворения. Добавить стопку спирта.

— Ну, с богом...

Я залила адскую смесь в бутылочку. Сначала опрыскивание. Я проходила ветку за веткой, те немногие, что торчали из-под вороха одеял. Листья были тусклыми, поникшими, словно тряпочки. Холод уже начал свою разрушительную работу: клеточные мембраны лопались, сок замерзал. Спирт должен был остановить кристаллизацию воды, а сахар дать энергию умирающим клеткам.

— Пей, — шептала я, стряхивая с кисточки новую порцию. — Пей, мой хороший. Тебе нужно согреться.

Потом полив под корень. Теплая, почти горячая вода с глюкозой. Корни были в тепле благодаря навозу, но им нужен был толчок. Импульс.

Я не замечала времени. Рассвет просочился в окна серым, мутным светом. В оранжерее было сумрачно и сыро. Матильда пару раз заглядывала с подносом:

— Элеонора Карловна, поели бы... Хоть бульону...

— Убери, — рычала я, даже не оборачиваясь. — Меня стошнит.

Я не чувствовала голода. Меня трясло от нервного перенапряжения и холода, который все еще гулял по полу, несмотря на раскаленную докрасна печь, которую Бертс кормил дровами и углем как безумный.

Я ходила кругами вокруг замотанного в тряпки дерева, щупала землю, поправляла одеяла, проверяла термометр. +10. Мало. Критически мало. +12. Уже лучше. +15. Жить будем.

К полудню я без сил