Развода не будет! Мандаринка для генерала - Злата Загорская

Матильда, глядя, как ловко я управляюсь со скалкой (спасибо студенческим годам в общежитии), только головой качала.

— Ишь ты... — бормотала она, посыпая доску мукой. — Ручки-то бархатные, а силушка в них имеется. Элеонора Карловна, а вы правда ей отказали? Пятьсот золотых-то... Это ж, почитай, можно новый дом купить. Где-нибудь на юге, где мандарины сами падают, а не в марлевых пеленках сидят.

Я шлепнула готовый кругляш теста на стол.

— На юге скучно, Матильда. Там каждый дурак мандарин вырастит. А здесь это искусство. И потом, бесплатный сыр только в мышеловке бывает. Возьми я эти деньги, и мы бы попали в такую кабалу, что долги генерала показались бы детской шалостью.

Матильда тяжело вздохнула, ловко защипывая края вареника. Пальцы у неё мелькали так быстро, что я едва успевала следить.

— Ваша правда. Аниська эта... Ох, не к добру её взлет. Мы ж её с пеленок знаем. Отец её, Прокоп, мужик-то неплохой, хозяйственный, но мягкий. А дочка в покойную мать пошла - та еще вертихвостка была, прости Господи.

— И откуда у неё такие деньги? — спросила я, подбрасывая муки. — Пятьсот золотых. Это не деревенский уровень.

— Дык, вестимо откуда, — Матильда понизила голос, словно стены могли подслушивать. — Год назад проезжал тут обоз купеческий, богатый, из самой столицы. И был там один... Барин не барин, чиновник не чиновник, но важный, весь в перстнях. Увидел Аниську у колодца, она тогда еще без соболей ходила, в платочке простом, но красивая ж, зараза, этого не отнять. Ну и завертелось. Он уехал, а письма шлет. И подарки. Прокоп сначала ругался, а потом, как деньги пошли, притих. Говорят, этот барин её в столицу забрать хочет, в содержанки. Вот она и лезет из кожи вон, чтоб не просто куклой ехать, а победительницей. Гордая она.

— Гордая и глупая, — резюмировала я.

Разговор потек спокойнее. Мы лепили вареники, укладывая их ровными рядами на присыпанные мукой доски. Это было медитативное занятие. Тесто было теплым, податливым. Запах жареного лука, которым мы заправляли начинку, казался самым уютным ароматом на свете.

Вскоре вернулся Бертс. Он принес с мороза облако пара и трехлитровую банку соленых огурцов, которую он берег как зеницу ока в погребе.

— Унюхал! — провозгласил он, с грохотом ставя банку на стол. — За версту жареным духом несет! А я вот, закуску принес. Хрустящие, с чесночком!

Ужин был похож на праздник. Мы сидели втроем за грубым деревянным столом. В центре дымилась огромная миска с варениками, политыми маслом и посыпанными золотистыми шкварками (сало я всё-таки экономила, но сегодня был особый случай). Огурцы хрустели так, что за ушами трещало.

— Ух, благодать... — Бертс отправил в рот очередной вареник, зажмурившись от удовольствия. — Давно мы так не сидели. В прежние-то дни... — он осекся, покосился на меня и поправился: — Ну, то есть, раньше-то вы всё в столовой кушали, одна, при свечах. А мы тут, по углам.

— Скучно мне было одной, Бертс, — улыбнулась я, макая вареник в сметану. — А с вами весело. Кстати, расскажи про генерала. Ты говорил, он под Дельским ущельем был?

Глаза старого конюха загорелись. Он отложил вилку, огладил бороду.

— Был, матушка. Страшное дело. Мы тогда в окружение попали. Болота кругом, туман, враг палит... Лошади тонут, люди кричат. А он, Адриан, тогда еще полковником был. Ранен был в плечо, кровь через мундир хлещет, а он не в лазарет пошел, а в первую линию. Встал в полный рост и как гаркнет: «За мной, ребята! Не посрамим!». И ведь пошли. Вывели солдат.

Бертс помолчал, глядя на пламя свечи.

— А потом, когда выходили, у него конь пал. Любимый жеребец, Вихрь. Осколком посекло. Так генерал не бросил седло. На себе тащил, три версты по болоту. «Это, — говорит, — казенное имущество, и память о друге». Гордый он, барыня. И справедливый. Он своих никогда не бросает.

Я слушала, и кусок застревал в горле. И этого человека я (ну, то есть Элеонора) умудрилась загнать в долговую яму и лишить веры в людей. Стыд обжег щеки похлеще печного жара.

— Мы купим ему коня, Бертс, — тихо сказала я. — Я обещаю. Самого лучшего.

— Верю, — кивнул конюх, глядя на меня с неожиданной теплотой. — Теперь верю. Вы, барыня, хоть и странная стали, но стержень в вас появился. Железный. Как у него.

Мы доели в уютном молчании. Убирать со стола решили завтра - сил не было никаких. Сытость и тепло разморили.

— Всё, отбой, — я зевнула, прикрывая рот ладонью. — Завтра у мандарина важный день. Будем завязи считать. Если повезет, первые горошины увидим.

— Спокойной ночи, ваша светлость, — хором отозвались слуги.

Я поднялась к себе. В спальне было прохладно, но под толстым пуховым одеялом быстро стало тепло. Я лежала, глядя в темноту потолка, и улыбалась. День был сумасшедшим. Угрозы, взятки, грязь, тяжелый труд. Но сейчас, сытая и согретая, я чувствовала себя абсолютно счастливой. Я была на своем месте. У меня была цель. И, кажется, у меня была семья. Пусть странная, разношерстная, но семья. С этими мыслями я провалилась в сон - глубокий, без сновидений, какой бывает только после тяжелой физической работы.

Я не знаю, сколько я проспала. Час? Два? Выдернуло меня из сна нечто резкое. Не звук, нет. Ощущение тревоги. Животный инстинкт, который кричит: «Опасность!».

Я резко села в постели, сердце колотилось где-то в горле. В комнате было темно, за окном всё так же выл ветер. Может, приснилось? Я прислушалась. Тишина. Дом спал. Я уже собиралась лечь обратно, списав всё на нервы, как вдруг дверь в мою спальню с грохотом распахнулась, ударившись о стену.

На пороге стояла Матильда. В одной ночной сорочке, босая, с растрепанными седыми космами, она была похожа на безумного призрака. В руке у неё плясала свеча, воск капал прямо на пальцы, но она этого не замечала.

Лицо служанки было искажено гримасой такого животного, запредельного ужаса, что у меня кровь застыла в жилах. Рот её открывался и закрывался, как у рыбы, выброшенной на лед, но звука не было.

— Матильда? — прохрипела я, чувствуя, как липкий холод ползет по спине. — Что?! Генерал?! Волки?!

Она сделала шаг вперед, пошатнулась, едва не