Кровь Олимпа - Кейт Ашер

«Это было бы больно», — дрогнул её голос.

Я сердито посмотрела на неё, когда она пошла на второй круг. «Это могло меня убить».

Она издала горловой звук, похожий на скрежет. «Ты прочная. Ты бы выжила».

«Ты должна была меня поймать».

Чувство вины моей драконицы усилилось, пока она тщательно подбирала слова. «Ты права. Должна была. Но ты не должна была падать в первую очередь».

Я выпрыгнула из рук Келиса, совершенно не рассчитав высоту, и кубарем скатилась с пушистой спины Ликоса. Велира фыркнула, приземляясь; фиолетовое пламя заплясало в её ноздрях.

«Видишь? Какая же ты неуклюжая богиня».

— Велира, хватит! — крикнула я достаточно громко, чтобы спугнуть стайку кормящихся неподалеку воробьев. — Никаких больше насмешек. Это, — я указала на нас обеих, — никуда не годится. Нам нужно стать лучше. Нам нужно стать идеальными.

«Идеальными это, пожалуй, чересчур… но я поняла, что ты имеешь в виду».

— Сейчас, наверное, неподходящий момент, чтобы предложить упряжь? — Келис поморщился, указывая на кожаное снаряжение коричневого цвета на плечах Ликоса.

Заинтересовавшись, я подошла к гигантскому белому волку, разглядывая завитки и зазубренные зигзаги молний, выгравированные на ремнях.

— Можно? — спросила я его.

Золотистые глаза Ликоса пронзили мои. Он согласно наклонил голову и лег. Даже так его спина оставалась на уровне моих глаз; я снова была поражена его размерами, но с такой высоты мне было гораздо удобнее рассмотреть работу.

— Гефест? — бросила я вопрос через плечо, зная, что волк не ответит, если я спрошу его напрямую. Связанные животные говорят только со своими спутниками, за исключением крайних случаев.

Келис шагнул к нам, качая головой. — Вообще-то, Арх.

— Оу.

Та легкость, с которой он обнимал меня за плечи, всё еще иногда заставала меня врасплох. Годы пролетели без единого чужого прикосновения, потому что я слишком боялась случайно кого-нибудь убить. И теперь, когда я могла разделять такие случайные проявления близости с теми, кого полюбила, я рисковала потерять их всех.

Кронос начал с Харона, и он не остановится, пока я не сдамся или не погибну.

Келис принял мой пронизывающий ужас за беспокойство. — Мы найдем способ спасти его.

Я нахмурилась: — Кого?

Он вопросительно посмотрел на меня: — Архимеда.

— Ах, да, — глупо ответила я. Теперь я беспокоилась и об этом тоже. — Мы обязаны, Келис… Я не могу потерять еще одного друга.

— Не потеряешь, — поклялся он.

«Это не то обещание, которое ты можешь сдержать, Золотой».

Он долго не отвечал. Лишь когда я соткала теневой дверной проем, чтобы перенести нас обратно во дворец, он сжал мои пальцы в своих, удивительно теплых на фоне моей ледяной кожи.

«Я могу попытаться».

Как только мы оказались дома и у меня появилась минутка одиночества, пока Келис был в душе, я позволила себе снять ледяную маску безразличия и просто чувствовать.

Почему голос моего погибшего лучшего друга преследует меня? Почему эта скорбь намного мучительнее любой другой?

Я была почти уверена, что мой разум разбит и не подлежит восстановлению.

Огромная морда Велиры уткнулась мне в позвоночник; её выдох, горячий и пахнущий серой, обдал мою спину. Она больше не помещалась внутри Дворца Аида, поэтому её голова и вытянутая шея делали всё возможное, чтобы утешить меня оттуда, где она лежала на балконе, пока я сидела на кровати, свернувшись калачиком. Я даже не потрудилась откинуть покрывало или переодеться во что-то более удобное.

Тревога лежала на моей коже слишком плотным, слишком липким слоем, словно масляная пленка, которую невозможно смыть, сколько бы мыла я ни использовала.

И именно в таком состоянии Келис нашел меня двадцать минут спустя.

— Белладонна, — с горечью произнес мой повелитель бурь, опускаясь на колени подле огромной кровати.

Его беспокойство пробилось сквозь туман, застилавший мой разум, зацепилось за сердце и заставило слезы, которые я так долго игнорировала, наконец хлынуть через край. Я не смогла бы остановить их, даже если бы захотела.

Может быть, в конце концов, было лучше прочувствовать это.

Келис ничего не говорил, просто устроился на пустом месте рядом со мной. Его сильные, теплые руки обвили мое уставшее тело и перетянули к нему на колени. Он напевал тихую мелодию до тех пор, пока у меня совсем не осталось слез.

Я была опустошенной, измученной оболочкой, и я заснула под мягкие звуки его колыбельной.

Когда я проснулась несколько часов спустя, мы всё еще были переплетены друг с другом.

— Ты так и не шевельнулся? — тихо спросила я.

Он виновато улыбнулся мне, его щеки приобрели медный оттенок.

— Нет. Каждый раз, когда я пытался выбраться, ты всхлипывала во сне и вцеплялась в меня еще крепче. У меня не поднялась рука оставить тебя… хотя, боюсь, мой мочевой пузырь был от этого не в восторге. — Он поморщился.

Я резко подскочила, едва не сломав ему нос своим лбом в спешке слезая с его колен.

— Черт, прости! Тебе следовало разбудить меня.

— Тебе нужен был сон, а мне нужно было чувствовать, что ты в моих руках, — сказал он так искренне, с такой милой улыбкой, что моё лицо невольно дрогнуло. — Эй, только не вздумай снова разбивать мне сердце, — поддразнил он.

— Снова? — Я нахмурилась. — Что ты имеешь в виду?

— Ну, знаешь, — он пожал плечами, его тон был непринужденным, а губы подрагивали от попыток сдержать ухмылку, — я совсем недавно принял на себя клинок ради тебя… который в буквальном смысле разорвал моё сердце.

У меня отвисла челюсть. — Слишком рано для таких шуток, парень-электрошокер.

На этот раз он не смог сдержать улыбку. Морщинки прорезали его щеки и уголки глаз, когда он обхватил моё лицо своими большими, красиво покрытыми шрамами ладонями. — Слушай внимательно: я полностью и безвозвратно влюблен в тебя, Нисса. Ты можешь сомневаться в чем угодно другом, ты можешь сомневаться во всем остальном, но не в этом. Миры могут рухнуть, и всё равно я буду любить тебя. Ты можешь разрушить их, и я всё равно буду любить тебя. Ты единственная причина моего существования, и я с радостью приму любой клинок, удар или яд, предназначенный тебе. Я счастливо умру за тебя, снова…

— Только посмей, — прошептала я за мгновение до того, как упасть в его объятия. Мои губы встретились с его со всхлипом, вновь воспламеняя всё моё тело.

Он поджег мою душу.

И я не целовала его нежно. Это был поцелуй, говоривший о чувстве настолько глубоком, что никакие слова не смогли бы передать его должным образом. Это был