После развода. Служанка для генерала драконов - Софи Майерс

Предпринимаю попытку выкрутить руку, но у меня ничего не выходит. Если бы в доме были женщины, можно было попросить их, но меня окружают мужчины. От стыда провалюсь, если Дий или, упаси боже, генерал будет натирать мне спину.

— Не выходит?

Голос генерал за спиной звучит так неожиданно, что я оборачиваюсь как есть. Смотрю на мужчину, запоздало натягиваю сорочку на плечи. Стучаться, вообще-то, надо! Грозный голос внутри рявкает, но на деле могу лишь бессильно кивнуть,

Он молча делает несколько шагов внутрь, и воздух в комнате будто сгущается. Он не смотрит прямо на меня, его взгляд прикован к баночке, как будто это единственный предмет, на котором можно сосредоточиться. Всё происходит в странной, тягучей тишине, нарушаемой лишь потрескиванием углей в камине.

— Дай мне мазь.

Глава 27

Дракон

Всю ночь не смыкаю глаз. Подхожу к кровати служанки, замираю и прислушиваюсь к её поверхностному, надрывному дыханию. Отвар действует не сразу. Болезнь, как талантливый полководец, не желает сдавать бастион.

Но всё же её лихорадочные метания постепенно прекращаются, дыхание выравнивается, становится глубоким. Оказывается, она крепче, чем я предполагал. Выживает. Упрямая. Мысль эта вызывает во мне странное, смутное подобие уважения, смешанное с раздражением. Ей следовало быть осторожнее. Не выбегать на осенний, ледяной ветер в одном платье.

Возвращаюсь в кресло и сижу до тех пор, пока первые сизые полосы рассвета не начинают царапать стёкла окон. Кажется, прикрываю глаза лишь на миг, но пропускаю момент её пробуждения.

Шаг. Лёгкий, как падение пера, но для слуха, отточенного в тишине перед атакой, он звучит оглушительно громко. Не шевелюсь, не открываю глаза, сквозь прищуренные ресницы наблюдаю за её тенью. Она подходит, и её растерянная нерешительность витает в воздухе плотнее дыма. И тогда она совершает необъяснимый поступок — накрывает меня пледом.

Жест абсолютно бессмысленный. В комнате душно, плед не нужен. Это чистая, иррациональная забота, рождённая не из долга, а из чего-то иного.

Что-то внутри меня, какой-то давно замолчавший и окостеневший механизм, скрипит, словно ржавая пружина. Ощущаю это как физический дискомфорт — острее, чем привычную, тянущую боль в старых шрамах.

Она отходит, и я позволяю себе открыть глаза, когда всё её внимание поглощает Аид. Наблюдаю за их беззвучным диалогом. Этот зверь, в котором я всегда видел лишь первобытную силу и преданность, основанную на инстинкте выживания, ведёт себя с ней как равный. Как с существом, достойным уважения. Это тревожит. Это ломает моё представление о мире.

Я спас лурда. Вырастил его из щенка. Построил вольер. Приказал кормить и поить. Но этого оказалось недостаточно. Существо воспринимает меня как ровню, но не подчиняется полностью. А её забота, её простая ласка сделали невозможное за такое короткое время. Он стал её защитником. Другом.

Живя затворником, легко попасть в ловушку первого впечатления, очароваться человеком, который лишь проявил элементарную человечность. Но это идёт вразрез со всем моим опытом. Поэтому спешно покидаю комнату, перекинувшись с ней лишь парой фраз.

В моём кабинете ничего не меняется. Тот же рассвет за окном. Те же вещи. Тот же холод. Завтрак. Камин. Книги. Когда-то я стремился к этой стабильности, устав от битв. Теперь лишь она одна и держит меня на плаву.

— Господин, обед, — Дий ставит на низкий столик поднос, и я не выдерживаю, спрашиваю

— Как она?

— Да что с ней будет. Выздоровеет. Ванну приняла. Господин, вот накой мне это? Ну, немощь она какая? Чтоб слуга ухаживал за слугой. В каких домах это видано. Поболеешь и будя.

— А когда она пошла за мазью, ты согласился. Как закончит — отнеси ей обед, — отрезаю одной фразой, пресекая любые возражения.

— Так, уже носил, да она отказалась.

Отказалась?

Вхожу без стука, нарушая собственное правило. Намерен спросить грубо, ведь еда сейчас — это необходимость для выздоровления. Но слова застывают на губах.

Картина, которая предстаёт передо мной, вышибает из головы всё: гнев, раздражение, прагматичные расчёты. Женщина сидит ко мне спиной, сорочка спущена с плеч, и она беспомощно пытается дотянуться до лопаток с баночкой мази. Ну, конечно. Как она сможет? А позвать — некого.

Сведённые брови невольно разглаживаются.

— Не выходит?

Голос звучит не так, как хотел. Грубее. Служанка лишь кивает, судорожно поправляя ткань на плечах.

— Дай сюда, — говорю я, вкладывая в приказ чуть больше обычного, но оставаясь требовательным.

Она вдруг вспыхивает. Щёки становятся пунцовыми, она тянет на себя одеяло, стараясь укрыться.

— Благодарю, но я сама. Вы и так сделали для меня слишком много. Это… неловко.

Снова свожу брови.

— Пока ты под моей ответственностью, ты выполняешь назначения. Если велели мазать спину — значит, мажем. И неважно, кто это сделаю — я или Дий.

Вижу, как её передёргивает. Наверное, у Дия была такая же реакция. Отчего-то это меня веселит, и уголок рта непроизвольно дёргается.

Служанка протягивает баночку. Кожа её пальцев при касании обжигающе горяча после ванны. Беру мазь, и единственным якорем в этом внезапно потерявшем устойчивость мире становится резкий запах трав и масел.

Тяжело вздохнув — будто на её плечи взвалили всю земную твердь, — служанка спускает сорочку, сидя ко мне спиной.

Тонкая, почти прозрачная кожа. Хрупкие, острые лопатки, напряжённая струна позвоночника.

Приказываю себе действовать чётко, быстро, бездушно. Но пальцы, коснувшись кожи, встречают не просто тело. Они встречают дрожь. Глухую, подавляемую дрожь, что идёт из самого нутра.

И дисциплина, та самая железная дисциплина, что держала на ногах под ураганным огнём, даёт трещину. Мои движения становятся не просто функциональными. Начинаю разминать зажатые мышцы у её шеи, чувствую под пальцами узлы напряжения — следы не только болезни, но и постоянного страха, в котором она, должно быть, существовала. Растираю мазь, и жар от неё смешивается с жаром её кожи, создавая опасную, почти алхимическую смесь. Чувствую каждый её сдавленный вдох, каждое микроскопическое движение.

Это пытка. Тихая, изощрённая пытка молчанием и близостью. Делаю то, что должен, но каждое мгновение становится нарушением всех мыслимых границ. Её волосы пахнут розовым мылом. В комнате стоит абсолютная тишина, и в ней моё собственное сердце бьёт дробь, достойную панического бегства.

Достаточно. Убираю руку. Отсутствие прикосновения ощущается как внезапный холодный сквозняк. Ставлю баночку на стол — аккуратно, с преувеличенной тщательностью. — Ляг под одеяло. Мазь должна прогреть тело.

Голос. Мне нужно, чтобы он зазвучал как приказ. Последний оплот контроля.

Поворачиваюсь и выхожу не оглядываясь. Дверь закрывается за мной с глухим щелчком.

Не иду в кабинет.