Связанная с ним - Аврора Белль

был слишком сильным, слишком тяжелым, но я наслаждалась его весом. Я не могла удержаться, чтобы не обхватить его за спину и нежно не провести кончиками пальцев по его влажному позвоночнику. Его полутвердый член был всё еще внутри меня.

Он принял мое прикосновение. На самом деле, я могла бы поклясться, что он приветствовал его.

Мы оставались так долгое время. А когда напряжение спало, Этторе поднял голову из пространства между моей грудью и сонно моргнул. И это был первый раз, когда я видела его без тени многолетнего напряжения на лице. Мой желудок сжался. Без него он выглядел моложе. Свободнее.

Не сдержавшись, я придвинула лицо к его, нежно провела носом по его носу, а затем нежно поцеловала его в губы. Поначалу он не ответил. Думаю, он был удивлен внезапным проявлением нежности. Но затем он обхватил меня рукой и перевернулся, увлекая с собой. Теперь, нависшие над его высоким телом, наши поцелуи стали медленными, но страстными. Он обвился руками вокруг меня, а я впилась в его губы, пока он тянулся вниз, чтобы сжать мои ягодицы.

Я парила от чувств, которые он вызывал. Все в моей жизни относились ко мне так, словно я слабая. Но не Этторе. Он вытолкнул меня далеко за пределы моей зоны комфорта, зная, что я достаточно сильна, чтобы принять то, что он дает. И как раз перед тем, как я сделала бы глупость вроде признания в вечной любви, внезапно меня оттолкнули обратно на матрас.

Я почувствовала потерю немедленно. Моя киска ныла, и наши смешанные соки вытекали из меня, как слезы скорби. Я моргнула, глядя на внезапную разлуку, и тихо нахмурилась, наблюдая, как он, голый и гордый, небрежно идет к куче одежды и начинает одеваться.

Тишина была долгой и смертельной. Я не могла вынести её ни секунды больше, поэтому заполнила её вопросом, который хотела задать с тех пор, как впервые увидела его.

— Сколько тебе лет? — прозвучал нерешительный вопрос.

Он натянул брюки, застегнул пуговицу и молнию, затем резко ответил:

— Тридцать семь.

О. Вау. Ну ладно.

Он был намного старше, чем я думала.

Я не знала, что еще сказать. Похоже, разговор тоже не был коньком Этторе, потому что, накинув рубашку и обувшись, он взял пиджак и галстук и направился к открытому дверному проему.

Я не могла скрыть, как упало мое выражение лица и как тяжело оборвалось всё внутри.

Ошеломленная, я встала на дрожащие ноги и вцепилась в край одеяла, натягивая его на себя, пока бросилась следовать за ним. Я остановилась на трех четвертях лестницы, наблюдая за ним в фойе, и, должно быть, звучала жалко, когда тихо и взволнованно спросила:

— Куда ты уходишь?

Он даже не взглянул на меня, закончив застегивать рубашку, и сказал бесстрастно:

— Слушай, мне пора. Одежду найдешь в комоде, кухня заполнена.

Что?

Я была ошарашена, когда он закончил словами:

— Располагайся как дома, — прежде чем открыть входную дверь, выйти и закрыть её за собой с твердым щелчком.

Онемевшая, я споткнулась в соседнюю комнату и наблюдала через окно, как он садится в свой внедорожник, заводит двигатель и выезжает с подъездной дорожки. Мое сердце сжалось, когда он уехал без колебаний.

А я-то беспокоилась о том, что будет дальше. Общее пространство. Условия сна. Быть чьей-то женой и мачехой трем детям.

Как оказалось, беспокоиться было незачем.

Глава 11

Золотая клетка

Виттория

Этторе не вернулся ни в ту ночь, ни на следующий день, ни через день после этого. Возможно, я была глупо наивна, но спустя неделю до меня наконец дошло, и мое сердце ушло в пятки.

Он вообще не собирался возвращаться.

Этторе бросил меня.

Я начала собирать небольшую сумку. Мне было не по себе от мысли, что я заберу слишком много вещей из гардероба, набитого одеждой, которая мне не принадлежала. Да, я была уверена, что всё это было куплено для меня, так как вещи были моего размера и всё еще с бирками, но всё равно. Этторе, может, и был моим мужем, но теперь мне всё стало ясно. Он не собирался принимать меня как жену. По крайней мере, не в традиционном смысле.

До этого момента я даже не пыталась уйти. Это было жалко, но я ждала. Ждала возвращения Этторе. Я убеждала себя, что он вернется, но он оставил меня здесь без телефона, а когда я попыталась воспользоваться стационарным аппаратом на кухне, в трубке не было гудка. Я не могла никому позвонить, а даже если бы и смогла, то не знала точно, где нахожусь. Поэтому я целыми днями ходила взад-вперед. Я убирала в и без того чистом доме. Я читала книги из библиотеки, не воспринимая ни слова. Я смотрела телевизор с открытыми глазами, но ровным счетом ничего не понимала. Я готовила, но аппетита почти не было, поэтому ела только тогда, когда мое тело начинало громко протестовать. Я спала в хозяйской спальне, крепко зажмурившись, с барабанящим в ушах сердцебиением.

Я механически выполняла действия, имитирующие жизнь. И все равно ждала.

С каждым днем, проведенным в одиночестве, моя тревога росла. На седьмой день, когда я проснулась, чувствуя себя совершенно разбитой, до меня с мучительной ясностью дошло: мой муж не вернется.

Это было больно. Господи, как же это было больно.

В то утро я плакала. Я свернулась калачиком под накрахмаленными простынями, накрылась с головой и рыдала часами. Эти слезы преследовали меня по всему дому большую часть дня, пока я слонялась из комнаты в комнату, не зная, куда деть себя. Они текли из моих глаз без разрешения, оставляя дорожки на щеках, даже когда у меня больше не было сил плакать. Печаль утихла, тело онемело, но слезы всё равно продолжали литься.

Я ненавидела себя за это проявление слабости. Я была благодарна за то, что рядом никого не было, чтобы стать свидетелем того, как разбивается мое мягкое сердце.

В голове крутился один вопрос.

Что мне теперь делать?

За всю свою жизнь я редко принимала хоть какое-то решение самостоятельно. Сестра командовала почти каждым аспектом моего существования. С кем я виделась и как одевалась.