Боевая академия: курс-на-падения - Надежда Николаевна Мамаева

обнаружились следы на земле. Мужские, судя по размеру. Причем убийца был весом явно не перышко — подметки вошли в почву отчетливо, чтобы так вдавить, понадобилось бы три меня, а то и четыре. Ну или прыгнуть с ветки…

Я даже голову задрала, чтобы убедиться: молодой дубок, что раскинул свои ветки над кустом, на такую роль непригоден.

— Похоже, тот, кто стрелял, не подкарауливал в засаде. А шел следом, — выдохнул Кернир и указал взглядом на ветки, которые огонь прихватил лишь чуть: — Если бы не торопился, не стал бы те ломать.

— Может, когда уходил, зацепил, — усомнилась я, прикидывая: в кого точно стреляли? Нет, конечно, с учетом того, как за Беглым гнались позавчера убийцы из гильдии, он был первым кандидатом на вылет. Но и свою скромную персону я совсем бы со счетов не сбрасывала. И нет, это не тщеславие, а простая паранойя.

Вдруг я где-то прокололась, а мои конкуренты подсуетились… А Беглый меж тем пояснил:

— Тогда бы в другую сторону торчали, как вот эти, — и указал чуть в сторону, где и правда побеги были выломаны иначе, и протянул задумчиво, словно рассуждая вслух: — Значит, не ты меня привела в засаду…

Я на это лишь закатила глаза и приготовилась высказать этому дознавателю все, что о нем думаю. Кратко и очень матерно. Но этот невыносимый тип меня опередил, перебив:

— Да, если бы так, ты бы не стала меня спасать, а дала просто пристрелить… Кстати, как смогла заметить-то? Убийца же наверняка отвод глаз использовал…

— Еще и амулет, поглощающий звуки: ни треска не было. Ни до, ни после выстрелов, — хмыкнула я. — А про отвод глаз… Не на всех он просто действует.

Ну не объяснять же этому чернявому, что меня, едва дар прорезался, натаскивали чувствовать подобное. Причем преподавательская метода Ио была далека от гуманности. Он считал, что вор должен быть всегда начеку. Так что нападали на нас свои же порой в самые неожиданные моменты. И мне не раз и не два пришлось ощущать прикосновения стали к горлу, прежде чем чуйка на маскирующие чары начала срабатывать раньше сознания.

Беглый моему объяснению, судя по выражению лица, не очень-то и поверил, но расспрашивать не стал.

Вместо этого замерил пятерней следы, активировал поисковые чары, которые ожидаемо развеялись — убийца, уходя, позаботился о том, чтобы его так просто не нашли.

А вот нас, судя по приближавшемуся топоту, могли вот-вот обнаружить: сюда явно кто-то бежал. И не один.

— Уходим, — коротко бросил Беглый и, что удивительно, не рванул в другие, зеленые и не подпаленные кусты, а ринулся собирать книги, которые у меня выпали при падении, и с ними припустил прочь.

Я вынужденно побежала следом: библиотечные фолианты могли вот-вот уйти из-под носа. В самом прямом смысле! И это у той, которая сама профессионально приделывала ноги многим вещам!

Ну уж нет! Это мои книги! И я их сдам, как иной простофиля — своих подельников.

Так что быстро нагнав Беглого, я подстроилась под его шаг и тоном, которым принято заводить светские разговоры о погоде и природе, произнесла:

— Между прочим, твоя жизнь стоила мне книги. И теперь за нее библиотечный призрак три шкуры сдерет!

— Господин Жейцкович? — уточнил Кернир и, не дожидаясь моего ответа, выдохнул: — Этот может и шкуру спустить, и душу вытрясти, и живьем закопать… Все же бывший королевский палач…

Все это чернявый произнес буднично и так же как-то совершенно походя вытащил торчавший из внушительной монографии арбалетный болт. А после хозяйственно убрал его к себе в сумку.

— А библиотекарем после смерти стал, потому что на том свете ему житья бывшие «клиенты» не дадут? — в шутку спросила я и попала в десятку.

Оказалось, что так оно и было, только адепты о сей странице биографии Жейцковича были не в курсе.

Мне захотелось уточнить у Беглого: ему-то тогда откуда это известно, но не успела: мы свернули с аллеи, по которой чинно шли, всем своим видом показывая, что ни к каким кустовым поджогам отношения не имеем. И вообще, очень добропорядочные маги. Настолько, что от нашей белоснежной репутации ослепнуть можно.

Вот такие все сияющие и вошли в пустой читальный зал, который уже оказался открыт. Даже в окно лезть не нужно! На этом мое везение кончилось.

Глава 8

Когда дух-хранитель библиотеки узнал, что монография пострадала, его чуть удар не хватил. Призрак возмущался. Призрак негодовал. Призрак едва не вспомнил о своей прижизненной профессии, чтобы сделать с нами то, что не удалось убийце, — прикончить.

Как он орал! Как ярился!

В перерывах между этими воплями я в первые мгновения пыталась вклиниться с оправдательной речью, но чернявый цыкнул на меня:

— Молчи!

А после задвинул себе за спину.

Так за этой, широкой и надежной, и пережидала, используя Беглого, как щит. Хоть какой-то от чернявого прок!

Да, прятаться за другими мне было не внове. Но… впервые мое прикрытие не норовило удрать и меня саму подставить под удар! Скорее наоборот, Кернир брал весь огонь гнева на себе. Только добавки не просил… Да вообще ничего! И не говорил тоже. Стоял, словно проклятие немоты схватив.

Но демоны подери, эта молчаливая защита была… приятна!

— Если в жилах течет голубая кровь — то что, все позволено⁈ Да как вообще в голову пришло, и… — меж тем раздавались вопли под сводами библиотеки.

И я не выдержала. Высунулась из-за широкого мужского плеча и перебила неистовствовавшего духа:

— Легко пришло! Потому что знания могут защитить от ошибок. И смерти тоже!

— Да знания должны защищать тех, кто их бережет! А ты… — подхватил дух и только тут до него дошел смысл последней моей фразы.

— Кого?

— Его, — я кивнула на плечо Беглого. Дух отчего-то икнул, побледнел так, что стал почти полностью прозрачным. Я решив, что это он так сейчас кипит от злости, что вот-вот готов и вовсе испариться, и добавила: — Ну простите, что монография оказалась для меня сегодня единственной доступной системой безопасности.

— Как? — проревел господин Жейцкович, который в этот момент, похоже, был не способен мыслить предложениями, состоящими более чем из одного слова.

— В Кернира стреляли…

После этих слов меня, высунувшуюся вперед, Беглый попытался задвинуть обратно. Причем не только рукой, но и ногой! Словно я была уворованным добром,