Развод с Некромантом: Верни Моё Сердце! - Виктория Северина

вспомнить точнее. — Я сначала думала, что просто перенервничала. Потом перестала хотеть выходить из дома. Отменила поездку к сестре. Мне всё казалось слишком утомительным.

Рейвен молчал.

— Ещё раньше была лихорадка, — продолжила Мирель. — Восемь лет назад. Он заболел после работы в северных склепах. Три человека умерли. Адриан выжил. А я потом почти всю зиму ничего не хотела. Даже Рождество раздражало. — Она подняла глаза. — Тогда Лина сказала, что я стала слишком тихой.

Рейвен медленно кивнул.

— Это может быть связано?

— Может.

— Не говорите «может». Скажите, что думаете.

Он посмотрел на ковчег. — Думаю, ваше сердце не просто поддерживало его жизнь.

Мирель почувствовала, как пальцы становятся холодными.

— Что ещё?

— Принимало часть последствий.

— Каких?

— Тех, которые его тело не должно было пережить.

Тишина в комнате стала тяжёлой.

Мирель несколько секунд не понимала смысл. Потом поняла.

— То есть когда его ранили…

— Я пока не знаю механизм.

— Рейвен.

— Мирель, я не стану выдумывать то, чего не проверил.

Она резко встала. — Мне не нужны осторожные слова. Адриан двадцать лет кормил меня осторожными словами.

Рейвен тоже поднялся. — Хорошо. Тогда версия. Не истина. Версия.

Она кивнула.

— Ваше сердце служит ему якорем. Когда его жизнь получает повреждение, которое должно привести к смерти или серьёзному разрушению, связь отводит часть этого в сердце. Не обязательно физическую рану один к одному. Скорее саму тяжесть смерти.

Мирель побледнела. — И что происходит со мной?

— Возможно, сердце удерживает её внутри себя. Но поскольку сердце остаётся вашим, часть давления проходит обратно в тело. Усталость. Отсутствие желаний. Эмоциональная тупость.

Она медленно опустилась обратно на стул.

В памяти всплывали эпизоды, которые раньше не складывались вместе. Адриан падает с лестницы после неудачного ритуала и ломает несколько рёбер. Через неделю уже работает. Мирель в то же время две недели почти не выходит из спальни. Муж возвращается после зимней экспедиции обмороженный и истощённый. Она всю весну чувствует себя пустой. Потом ещё один случай. Ещё.

— Я думала, старею, — сказала она.

Рейвен молчал.

— Потом думала, что просто устала от людей. От дома. От брака даже иногда. Но это не было похоже на несчастье. Просто… всё переставало иметь значение.

Он сел напротив. — Именно это меня и беспокоит.

Мирель подняла глаза. — Что?

— Боль человек замечает. Страх замечает. Потерю крови тоже. А если у него постепенно забирают желание сопротивляться, он может решить, что просто стал разумнее.

Она отвернулась.

Фраза попала слишком точно.

Сколько раз Мирель сама говорила: «Я стала спокойнее». Сколько раз знакомые хвалили её выдержку. Адриан особенно. «Ты раньше вспыхивала из-за мелочей», — говорил он с улыбкой. «Теперь с тобой можно разговаривать».

Теперь с тобой можно разговаривать.

Мирель прижала ладонь ко рту.

— Он знал? — спросила она.

Рейвен не ответил сразу. — Не знаю.

— Должен был.

— Возможно.

— Он верховный некромант.

— Это не значит, что он понимает каждый эффект старого обряда.

— Хватит его защищать.

— Я не защищаю.

— Тогда перестаньте давать ему оправдания.

Рейвен откинулся на спинку стула и посмотрел на неё устало. — Вы хотите, чтобы я сказал: ваш муж двадцать лет сознательно высасывал из вас чувства и радовался удобной жене. Я не могу этого сказать, потому что не знаю.

Мирель сжала кулаки. — Но вы думаете, что он мог видеть изменения.

— Да.

Ответ прозвучал сразу.

Она замерла.

— И ничего не сделать?

— Да.

Мирель почувствовала, как злость проходит сквозь всё тело, горячая, почти приятная после долгих лет пустоты. Хотелось швырнуть чашку в стену. Хотелось ехать к Адриану и заставить его отвечать прямо сейчас. Хотелось найти зелёные платья, которые она выбросила, письма, которые перестала писать, музыку, которую больше не слушала, и вернуть всё разом.

Рука сама схватила стоявшую на столе кружку.

Рейвен посмотрел на неё.

— Если хотите разбить, лучше об пол, — сказал он. — Стена старая.

Мирель уставилась на него.

— Вы серьёзно?

— Пол каменный.

Она швырнула кружку.

Глина разлетелась на несколько крупных осколков.

Звук оказался громким.

Снизу почти сразу послышались быстрые шаги Лины. Она вбежала в комнату, увидела осколки, потом Мирель и замерла.

— Что случилось?

Мирель тяжело дышала.

— Я разбила кружку.

Лина моргнула.

— Вижу.

— Специально.

Горничная медленно перевела взгляд на Рейвена.

Он пожал плечами. — Стена цела.

Лина снова посмотрела на хозяйку.

И вдруг улыбнулась.

Не широко. Осторожно.

— Вы раньше тоже били посуду.

Мирель замерла.

— Когда?

— Давно. Ещё когда я только пришла к вам. Один раз после ссоры с лордом Эртейном разбили вазу.

— Я не помню.

— Он тогда сказал, что это была любимая ваза его матери, а вы ответили, что теперь она хотя бы перестала быть уродливой.

Рейвен кашлянул, явно скрывая смех.

Мирель посмотрела сначала на него, потом на Лину.

И тоже рассмеялась.

На этот раз громче.

Смех пришёл сквозь злость, почти без разрешения, и оказался настолько сильным, что Мирель пришлось опереться на стол. Лина начала смеяться следом. Рейвен продержался дольше всех, но в конце концов отвернулся к окну, и по движению плеч Мирель поняла, что даже он не выдержал.

Когда всё закончилось, она вытерла выступившие слёзы и впервые не смогла сразу определить, от чего они — от смеха или от боли.

— Я действительно сказала про вазу? — спросила она.

— Да, — ответила Лина. — И потом три дня не разговаривали с господином.

Мирель покачала головой.

— Почему я это забыла?

Горничная сразу перестала улыбаться.

Рейвен посмотрел на ковчег.

Ответ никто не произнёс.

После обеда Мирель попросила Лину найти в сундуках старые ноты. Та удивилась, но через час принесла небольшую папку, которую случайно забрала вместе с личными бумагами. На обложке было написано рукой Мирель её девичье имя. Она открыла и почти сразу узнала пьесу, которую играла в первые годы брака.

— У вас есть инструмент? — спросила она Рейвена.

— Нет.

— Совсем?

— Я живу один.

— Одинокие люди не могут иметь фортепиано?

— Могут. Я не умею играть.

Мирель раздражённо вздохнула. — Вы совершенно бесполезны.

— В вопросах музыки — да.

Лина вспомнила небольшую таверну через две улицы, где стояло старое пианино. Мирель сначала отказалась идти. Потом поймала себя на том, что отказ возник автоматически: приличная женщина её положения не идёт днём в простую таверну только потому, что захотела сыграть старую мелодию.

И почти сразу передумала.

Через полчаса они вошли в почти пустой зал. Хозяин узнал Рейвена, побледнел, но ничего не сказал. Мирель заплатила за еду, хотя есть не собиралась, и спросила разрешения воспользоваться инструментом.

Клавиши оказались стёртыми. Несколько нот звучали фальшиво.

Она положила пальцы.

Первые такты дались плохо.

Руки помнили меньше, чем хотелось. Мирель ошиблась, остановилась, начала снова.