Развод с Некромантом: Верни Моё Сердце! - Виктория Северина

Тёмно-синий. Серый. Вишнёвый для приёмов. Белый он не любил, говорил, что делает её слишком бледной.

Она остановилась.

Когда Мирель в последний раз покупала платье только потому, что ей самой нравился цвет?

Вопрос оказался нелепым.

Она не помнила.

Через два часа приехала Лина.

Горничная ворвалась в дом с двумя сундуками, злостью на лице и молодым кучером за спиной. — Если вы ещё раз решите исчезнуть до рассвета с собственным сердцем под плащом, я хотя бы прошу оставить записку, — заявила она сразу, даже не поздоровавшись с Рейвеном. — Лорд Эртейн вернулся в Южный дом раньше меня и спрашивал, где вы. Я сказала, что не знаю. Это была правда, и мне совершенно не понравилось, что она правда.

Мирель почти почувствовала привычный укол вины. — Прости.

Лина остановилась.

Мирель редко просила у слуг прощения. Она была доброй хозяйкой, старалась быть справедливой, но годами существовал установленный порядок, где её решения не требовали объяснений.

— Я не должна была заставлять тебя искать меня, — добавила Мирель.

Лина моргнула и быстро отвела взгляд. — Тогда больше не делайте так.

— Постараюсь.

Рейвен, стоявший у печи, наблюдал за ними несколько секунд, потом взял один из сундуков и понёс наверх.

Лина уставилась ему вслед. — Он сам таскает вещи?

— Видимо.

— У него нет слуг?

— Видимо, нет.

— Как он живёт?

Мирель посмотрела на стол, тупой нож и криво заштоптанную занавеску. — Плохо.

Сверху донёсся голос Рейвена: — Я слышу.

Лина прижала ладонь ко рту.

Мирель засмеялась снова.

К вечеру дом стал теснее. Лина заняла маленькую комнату рядом с кухней, вещи Мирель разместились наверху, а ковчег Рейвен перенёс в старый железный шкаф в своём рабочем помещении и закрепил дверь простой цепью. Не потому, что цепь могла остановить Адриана, а потому что, как он объяснил, «иногда полезно хотя бы услышать, что тебя грабят». Мирель не стала спорить.

Потом наступило странное время между днём и ночью, когда в прежней жизни она почти всегда знала, что будет делать.

В шесть подавали чай.

В семь надо было переодеться к ужину.

Если ожидались гости, начиналась ещё одна последовательность действий, от которой не отходили годами.

Сегодня ничего не происходило.

Мирель спустилась в гостиную в простом домашнем платье и увидела Рейвена, который чинил кожаный ремень у стола.

— Во сколько ужин? — спросила она.

Он поднял глаза. — Когда захотите есть.

Она замерла.

— Я серьёзно.

— Я тоже.

— Но вы сами когда едите?

— По-разному.

— А если я хочу раньше?

— Ешьте раньше.

Мирель почувствовала раздражение. — Невозможно жить без порядка.

— Я живу.

— Это не аргумент в вашу пользу.

Рейвен посмотрел вокруг. — Возможно.

Она села напротив.

Некоторое время наблюдала, как он продевает нить через толстую кожу.

— Что вы обычно едите вечером?

— То, что осталось.

— От чего?

— От дня.

Мирель закрыла лицо ладонью.

Рейвен продолжил работать.

Через минуту она спросила: — А что вы хотите сегодня?

Он посмотрел на неё.

Вопрос, кажется, удивил его.

— Не знаю.

Мирель медленно опустила руку.

— Вот видите.

— Что?

— Ничего.

Теперь уже она почти улыбалась.

Лина нашла на кухне овощи, немного мяса и крупу. Мирель впервые за очень долгое время сама пошла посмотреть, что можно приготовить, хотя дома никогда не занималась этим лично. Не потому, что не умела совсем, а потому что последние пятнадцать лет для этого существовал повар. Она стояла перед полками и неожиданно поняла, что не хочет тяжёлого мяса. Не хочет сладкого вина. Хочет горячего супа с большим количеством зелени и свежего хлеба.

Это было настолько ничтожное желание, что Мирель почти рассердилась.

И всё же сказала: — Давай суп.

Лина посмотрела на неё. — Какой?

Мирель открыла рот.

Раньше она бы ответила: «Как обычно».

Теперь «обычно» вдруг стало подозрительным словом.

— С луком, — сказала она после паузы. — И острым перцем. Побольше.

— Вы не любите острое.

Мирель нахмурилась. — Я?

— Всегда просили почти без перца.

Она попыталась вспомнить.

Не получилось.

— Тогда сегодня узнаем.

Суп оказался слишком острым.

Мирель вспотела после третьей ложки, закашлялась, выпила полкружки воды и всё равно доела тарелку.

Рейвен ничего не сказал.

Только подвинул хлеб ближе.

— Можете смеяться, — сказала Мирель.

— Зачем?

— Потому что я двадцать лет не знала, люблю ли острый суп.

Он пожал плечами. — Теперь знаете.

— Не люблю.

— Полезный день.

Она посмотрела на него и вдруг почувствовала, как глаза начинают щипать.

Не от перца.

Слишком глупо.

Слишком мало.

Вокруг происходили вещи, от которых полагалось рыдать: муж предал её, сердце использовалось как опора для его жизни, десятки женщин оказались связанными с усыпальницей. Но именно тарелка плохого супа вдруг сделала всё по-настоящему невыносимым. Потому что Мирель впервые за много лет спросила себя, чего хочет на ужин, ошиблась и обнаружила, что мир не рухнул.

Рейвен заметил её лицо.

Мирель приготовилась услышать что-нибудь о пережитом потрясении.

Он встал.

Принёс чистое полотенце.

Положил рядом.

И снова сел.

— Это всё? — спросила она.

— Что?

— Вы не спросите, почему я плачу?

Он посмотрел на неё чуть внимательнее. — Вы хотите рассказать?

Мирель вытерла глаза.

— Нет.

— Тогда не спрашиваю.

Она сидела перед ним, с полотенцем в руке, и чувствовала себя совершенно нелепо. Адриан обязательно подошёл бы, положил ладонь на плечо, сказал, что она слишком устала, и начал решать, что сделать, чтобы ей стало легче. Рейвен просто позволил ей плакать, не превращая слёзы в задачу.

И это оказалось почти болезненно.

Позже Мирель поднялась наверх, но не легла.

Села у окна.

На улице уже стемнело, в саду качались голые ветви, а из нижней комнаты доносился редкий стук — Рейвен продолжал что-то чинить. Никто не пришёл сказать, что поздно. Никто не напомнил, что завтра надо хорошо выглядеть. Никто не спросил, почему она не раздевается.

Мирель сидела.

Час.

Может, больше.

Потом вдруг поняла, что хочет открыть окно.

Было холодно.

Это было глупо.

Она всё равно открыла.

В комнату ворвался ветер.

Мирель закрыла глаза.

За последние годы она часто думала, что стала спокойнее. Взрослее. Что бурные желания просто уходят с возрастом, а зрелость — это умение довольствоваться тем, что есть. Теперь впервые возникло другое подозрение.

Возможно, она просто перестала спрашивать.

Что хочет есть.

Куда хочет ехать.

Какое платье ей нравится.

Хочет ли гостей.

Хочет ли сидеть одна.

Хочет ли оставаться женой человека, который уже выбрал другую.

Мирель долго смотрела в темноту.

Потом услышала шаги на лестнице.

Рейвен остановился в дверях. — У вас окно открыто.

— Я знаю.

— Холодно.

— Знаю.

Он помолчал. — Тогда хорошо.

И ушёл.

Мирель рассмеялась почти беззвучно.

Потом подтянула к себе одеяло и