Неверный выбор генерала дракона - Кристина Юрьевна Юраш

Её пальцы были ледяными, сухими, с узловатыми суставами. Как только наши ладони сомкнулись, воздух в комнате сгустился. Сначала — тишина. Потом удар.

Это не пришло волной. Оно ворвалось в виски, как ледяная игла.

Вспышка света. Запах пороха и мокрой шерсти. Крик, разрывающий небо на куски. Я увидела поле не с высоты, а с земли — грязь, хлюпающая под сапогами, тяжёлое дыхание рядом, рука, сжимающая мою до синяков. Потом — тишина. Пустота в месте, где только что было тепло.

Я вцепилась в подлокотники кресла. Костяшки побелели. В ушах зашумело, кровь стучала в висках, отбивая чужой ритм.

Это было не одно воспоминание. Это был осколок дня, разбитый на сотни кусков, каждый острый, каждый режущий.

Она путалась. И я понимала, что кто-то описал ей последние дни жизни ее мужа.

Я дышала через силу, чувствуя, как слёзы катятся по щекам, не мои, но жгучие. Я стала ею. На мгновение — полностью. Потеряла мужа в последнем походе.

В грязи. Без прощания. Только письмо. Только рамка. Только тишина в доме.

И тут я увидела в ее воспоминаниях генерала. Он стоял в сопровождении двух офицеров и протягивал ей знамя. Лицо Дитера вдруг поплыло и дёрнулось. Обморок.

Я сама дрогнула, когда увидела его. Но не выпустила чужой руки.

Глава 46

Глава 46

Минуты тянулись, как гудрон. Я не отпускала её руку. Не могла. Дар требовал концентрации, но тело бунтовало: пот градом, дрожь в коленях, тошнота, подкатывающая к горлу. Я глотала её боль, пропускала через себя, как фильтр, чувствуя, как наполняюсь чужим горем.

— Это всё? — прошептала я, когда последний образ — детский смех, запах табака, последний поцелуй на крыльце — растворился в темноте. Голос сорвался. В горле ком чужих слез.

Она медленно открыла глаза. Вуаль была мокрой. Но плечи выпрямились.

— Да, — выдохнула она. Она вздохнула, словно теперь наконец-то могла дышать. — Всё.

Я отпустила её руку. Пальцы затекли, онемели. Она встала, взяла портрет со стола. Стекло больше не казалось холодным. Оно хранило тепло.

Я медленно отпускала все воспоминания в него, наполняя запечатленный образ военного, рамку и сухой цветочек в уголке тем, что сейчас бушевало во мне.

— Спасибо, — сказала она тихо. И впервые за этот час в её голосе не было дрожи. — Я смогу смотреть на него без слёз. Вы… вы и правда смогли мне помочь… О, я расскажу о вас на собрании вдов… Они будут рады… Вы делаете великое дело…

Дверь за ней закрылась.

Колокольчик звякнул один раз.

Я осталась одна. Вымотанная, обессиленная, тяжело дышащая.

Тишина в комнате казалась физической, давящей. Я поднялась, ноги не слушались, в голове плыл туман. Едва дошла до прилавка, оперлась о него ладонями. Пять лорноров лежали на дереве.

Я сжала их в кулак. Металл врезался в кожу, оставляя красные следы. Первые деньги. Не от контракта. Не от жалости. За работу. За боль, которую я приняла в себя.

Я начала водить монетами по столу, по подлокотникам кресла, по подоконнику. Механически. Словно пытаясь стереть невидимый налёт чужой скорби, или, может, пытаясь заземлить себя, вернуть в тело. А может, для того, чтобы привлечь новых покупателей. Многие торговцы так делали. Примета хорошая.

Медальон под платьем бился ровно, но внутри всё ещё звенело. Кровь в ушах не унималась.

— Что ж так плохо? — выдохнула я в пустоту. Голос прозвучал хрипло, неуверенно. В голове всплыло лицо Ирмы, её предупреждение, портрет матери над камином. «Она медленно убила себя».

Может, тётка была права? Может, этот дар — не дар, а медленная казнь? Я посмотрела на монеты в ладони. Они казались тяжелее, чем весили. Не золотом. А ценой.

— Нет, это просто с непривычки! — помотала я головой, доставая бумагу.

Пять лорноров — это слишком мало для таких мучений. Поэтому нужно ставить цену десять. За день я смогу принять семь клиентов. С перерывами на полчаса. Итого в день — семьдесят лорноров. Помещение окупится быстрее, чем я думала.

Я очень на это надеюсь.

Глава 47. Дракон

Глава 47. Дракон

Я запретил трогать её комнату.

Даже горничным, даже старой Иви, которая знала каждый угол этого дома.

Дверь комнаты, в которой жила и плакала Хелен, оставалась запертой на ключ, который я носил во внутреннем кармане, как талисман.

Мне нужен был этот запах. Не аромат трав, не пыль вековых балок. Её. Дешёвое мыло, тёплая кожа, едва уловимая солоноватость дыхания, которое она наклоняла над моей ложкой, когда бульон был слишком горячим.

Я приходил туда несколько раз в день. Когда дракон внутри начинал царапать рёбра изнутри, требуя неба, размаха, выхода, я ложился на её кровать. Не раздеваясь. Просто падал лицом в подушку. Вдыхал. И зверь затихал. Словно её запах успокаивал меня.

В темноте, зажатый между простынями, которые всё ещё хранили вмятину от её головы, я закрывал глаза и видел её снова.

Ту же спальню. Тот же поднос. Пар, поднимающийся от глиняной миски, кружил в воздухе, пах мятой и корнем имбиря. Она дула на ложку. Медленно. Осторожно. Ресницы чуть дрожат, губы приоткрыты, а в глазах — та самая тихая, упрямая мольба, которую я так ненавидел. «Откройте рот, милорд. Пожалуйста».

Я хотел выть.

Хотел ударить кулаком в стену, разбить миску, заставить её замолчать, уйти, забыть меня. Но тело не слушалось.

Скованное, проклятое, оно лежало, как мешок с камнями, а рот сам приоткрывался, принимая её заботу, как преступник принимает последнюю милость.

Каждая ложка была предательством. Каждый глоток продлевал эту нелепую, жалкую жизнь калеки, который не мог даже самостоятельно держать чашу.

Я ненавидел её за это. Ненавидел бульон. Ненавидел себя больше всего на свете. Но пил. Потому что её дыхание было единственным теплом в этой ледяной комнате.

Но, глядя в ее глаза, я не мог отказаться от него. И втягивал содержимое ложки, чувствуя, как бульон растекается внутри болью.

Подушка под моей щекой была ещё прохладной. Я втянул воздух глубже. Дракон внутри перестал метаться. Он просто лёг, свернувшись в тесный, тяжёлый клубок, довольный тем, что нашёл свой воздух.

Я поднялся. Поправил смятое одеяло. Ключ щёлкнул в замке, возвращая комнату в незыблемое молчание.

В кармане пальцы нащупали бархатную коробочку. Кольцо. Тяжёлое. Чужое. Я уже знал, зачем меня зовут. Знакомый холод разлился по груди. Клятва. Помолвка. Элинор.

В коридоре пахло вереском и воском. Бабушка ждала в гостиной. Дедушка Хальдор