Завтра наступит дважды - Лера Лебедь

И вернула письмо.

Полина сжала его в кулаке. Ногти впились в ладонь. Ей хотелось закричать. Ударить. Разрыдаться. Но она не сделала ничего. Молча порвала лист. Быстро, яростно, на мелкие куски. Бумага трещала, словно ломалась. Клочки полетели на пол. Слёзы накатили, но она не позволила им пролиться.

Она стояла перед всей школой, сжимая в кулаке остатки своего признания, и понимала: позора избежать не удалось. Только теперь он был другим. Тихим. Едким. Унизительным. Как пощёчина, которую не успели нанести, но след всё равно остался.

Полина развернулась и пошла прочь.

Сквозь толпу. Сквозь взгляды. Сквозь шёпот, который снова нарастал за спиной. Она шла, не оборачиваясь. Внутри было выжжено. Осталась только усталость. Глухая, чёрная, как та самая ночь после выпускного.

Она уничтожила письмо. Но не память. Не чувства. Не ту девочку, которая когда-то написала его, дрожа от любви и страха.

И именно это не давало ей вырваться. Именно это держало её здесь крепче любых петель. Потому что, сколько бы она ни рвала бумагу, внутри всё продолжало болеть. Всё ещё. Даже спустя три выпускных. Даже спустя двенадцать лет. Даже сейчас, когда она шла прочь, сжимая в кулаке бесполезные обрывки.

Полина шла по скверу, и сумерки сгущались вокруг неё, как тёплое одеяло, от которого почему-то не становилось легче. Небо на западе ещё догорало багровыми полосами, но аллеи уже тонули в синеватом полумраке. Деревья стояли неподвижно, будто прислушивались. Воздух был густой, влажный, пах прелой листвой и нагретой за день землёй.

Где-то позади, на самой границе слышимости, ещё гремела музыка. Школа продолжала праздновать. Чужое веселье доносилось до неё обрывками басов, чужими голосами, далёким смехом. А с неё — хватит.

Полина сжимала в кулаке обрывки письма. Бумага была тёплая, смятая, влажная от пота. Она шла, не разбирая дороги, и впервые за этот бесконечный день чувствовала нечто похожее на странное, горькое спокойствие. Письмо не прочитано. Тайна сохранена. Может быть, сработает. Может быть, этот кошмар наконец разорвётся.

Она думала, как быть дальше. Домой. Лечь в постель. Закрыть глаза. Заснуть. А проснуться уже в своей квартире, в своём времени, в своей жизни. В той, где нет этого города, этой школы и этого дня.

Полина дала себе слово: как только вернётся — если вернётся — ноги её в Подгорске не будет. К чёрту всё. К чёрту Андрея. К чёрту подруг. Даже папу с мамой. Особенно папу. В это жуткое место её больше не затянуть. Никогда.

Она заметила, что компания подростков, которая в прошлый раз попалась ей навстречу, ещё не появилась. Оно и понятно: она вышла из спортивного зала раньше, чем по обычному сценарию. Значит, что-то сдвинулось. Значит, не зря. И всё же лёгкости не было.

Полина остановилась у лавочки. Рядом стояла урна. Она посмотрела на свою ладонь, на обрывки письма, зажатые в пальцах. Это словно не бумага. Это осколки её сердца. Его так просто было разбить. Поразительно.

Она вытянула руку. Медленно разжала пальцы. Клочки посыпались в урну, как сухие лепестки. Один зацепился за край, задержался на секунду и исчез в темноте.

Где-то вдалеке зашумели голоса. Полина вытерла одинокую слезинку. Облегчения не было. Тоска накрывала с головой, глухая, как осенняя вода. Она не знала, правильно ли поступила. Просто хотела верить в лучшее.

Немного успокоилась. Злость улеглась внутри, как зверь, уставший метаться. Хватит себя мучить. Письма не было. Позора не было. Истерики, после которой она отключилась, — тоже не было. Она сумела что-то поменять. Может, этого хватит, чтобы выбраться.

Полина вышла к дороге. Пусто. Ни машин, ни людей. Отлично. Она ускорила шаг, почти побежала к дому. Вдоль обочины, мимо старых заборов, мимо палисадников, в которых уже сгущалась тень. Ещё было светло. Совсем чуть-чуть.

Вот уже и дом. Тёмный силуэт за кронами раскидистых дубов. Родной. Тихий. Только дойти.

И вдруг — вспышка.

Полина не успела ни сообразить, ни испугаться. Визг тормозов. Яркие фары. Удар.

Мир взорвался. Спина и голова вспыхнули дикой, нечеловеческой болью. Она хотела закричать — из горла вырвался лишь хрип. Тело подбросило, протащило. Кажется, кто-то вышел из машины. Но она уже не видела.

Перед глазами расползалась мутная бардовая пелена. Густая. Тёплая. Она заливала всё: дорогу, деревья, небо. Полина попыталась вздохнуть — не вышло. Внутри что-то хрустнуло.

И мир погас. Совсем. Без остатка. Только темнота. Глубокая, вязкая, как смола. И тишина. Та, после которой уже ничего не бывает.

Глава 15

Полина маленькая, ей шесть лет, и лето в самом разгаре. В городе, наверное, пыльно и душно, асфальт плавится, и мама не выпускает гулять без панамки. Но здесь, у бабушки, всё другое. Улица тихая, поросшая старыми тополями, акацией и кустами сирени, которая давно отцвела, но ещё хранит в густой листве прохладу. Дом стоит чуть в глубине, за деревянным забором, и кажется, что он не из настоящего времени, а из какой-то доброй сказки, где всегда пахнет пирогами и тёплым молоком.

Полина вбежала в большую комнату босиком. Половицы под ногами тёплые, нагретые за день, чуть поскрипывают, и этот звук ей нравится. Он как будто разговаривает с ней. Она запыхалась: только что играла во дворе, в песочнице, лепила куличики и строила замки, пока бабуля готовила оладьи. На коленках белые разводы от песка, на ладонях прилипли травинки, но ей всё равно. Она счастлива.

Первым делом Полина подбежала к небольшому радио, что стояло на низкой тумбочке у окна. Это старенький приёмник, коричневый, с круглым динамиком и двумя колёсиками. Одно — чтобы включать, другое — чтобы искать волну. Она крутит ручку, прислушивается. Сначала шипение, как будто кто-то дышит в трубку, потом обрывки чужих голосов, музыка, снова шум. И вдруг — весёлая песенка. Про лето, про солнце, про девочку, которая поёт в хоре. Полина улыбнулась, и, устало плюхнувшись в кресло, болтая ногами. Кресло мягкое, продавленное, с высокими подлокотниками, и ей в нём хорошо, как в гнезде.

Она оглядывает комнату. Здесь всё её: и старые, но уютные вещи, и этот особый бабушкин запах — смесь сухих трав и чего-то сладкого, как ваниль. Полина провела рукой по стопке старых журналов, что лежали на тумбочке. Тут и про моду, с яркими обложками и строгими тётеньками в платьях, и про природу, где на развороте прыгает белка, и детские, с картинками и крупными буквами. Она не умеет ещё читать, но любит смотреть картинки и выдумывать по ним свои истории.

Ей нравится разглядывать убранство дома. В углу стоит огромный тёмный шкаф, в котором хранятся украшения, тонкие платки, туфли по старой моде. Они