Один неверный шаг - Оливия Хейл

Она послушно, глубоко вдыхает, и я кладу вторую руку ей на правое плечо, фиксируя. Прикасаться так к Харпер — плохая затея.

Как и все остальное.

— Целься... и отпускай.

Она выдерживает короткую паузу, прежде чем отпустить тетиву.

Стрела вонзается точно в центр мишени, дрожа в воздухе от удара.

Харпер опускает лук и поворачивается в моих объятиях.

— О боже!

— Ты сделала это, — говорю я.

Она бросает взгляд на мишень, и щеки заливает румянец. Только теперь я понимаю, что все еще держу ее за плечи. Медленно, неохотно опускаю руки. Они опадают в низ, а ладони сжимаются в кулаки.

— Не знаю, что за магию ты только что сотворил, но спасибо, — говорит она, снова поднимая на меня взгляд. В зеленых глазах мелькают золотистые крапинки. Никогда раньше не замечал, а я ведь замечаю все. Кажется, что-то важное ускользнуло.

Ее улыбка становится мягче.

— Знаешь, ты только что помог сопернице.

— М-м. Знаю. Плохая идея.

— Ужасная. Если сейчас промажешь, я пойму, что ты вовсе не хочешь и дальше вместе жить, — поддразнивает она.

Я приподнимаю бровь.

— Момент истины.

— Ага.

— Какой вопрос собираешься мне задать?

— Не скажу, пока не одержу победу, — отвечает она.

Я отступаю и беру в руки лук. Взвешиваю его в руке, а вместе с ним и собственные варианты.

Но каким бы ни терзал меня интерес, ее безопасность перевешивает все остальное. А жить со мной безопасно. Возвращать ее в какую-нибудь богом забытую картонную коробку вместо квартиры, в том же городе, но как будто в другом мире, — не вариант.

Так что я подхожу к мишени и вытаскиваю стрелы, глубоко вонзившиеся в центр.

— Освобождаю место, — бросаю ей через плечо.

Харпер усмехается.

— Настолько в себе уверен?

Да. Потому что впервые за долгое время я играю, чтобы выиграть, и ставка наконец имеет вес.

Я становлюсь на позицию. Отвожу плечи, натягиваю тетиву. Вдох... выстрел. Стрела вонзается в самый центр.

Я негромко выдыхаю.

— Гляди-ка. Поживешь со мной еще немного, Харпер.

И в этот момент падают первые капли дождя. Небо распахивается, и легкая морось стремительно превращается в ливень.

Харпер смеется.

— Не могу поверить, что ты попал. Когда вообще в последний раз стрелял?

— Лет в пятнадцать, кажется, так что... двадцать три года назад.

— Ненавижу тебя, — повторяет она. Но уже смеется, поднимая лук. — Еще раз покажи, как правильно держать.

Я смотрю на ее сосредоточенность, на мягкую улыбку, на то, как волосы темнеют под дождем. И ей абсолютно все равно.

Усмехаюсь и подхожу ближе.

— Ладно. Вот так...

Она выпускает несколько стрел подряд, в основном попадая в среднее кольцо и единожды во внешнее. Но теперь стреляет увереннее.

Дождь хлещет по лицу, стекает по челюсти. Ручейки бегут по ее лбу и щекам.

— Дождь идет, — наконец сообщаю я.

Харпер поворачивается ко мне. Улыбка настолько широкая, что больно смотреть.

— Ты что, воды боишься?

— Нет. Но, кажется, все остальные боятся, — я многозначительно оглядываю опустевшее стрельбище.

— Должно быть, они считают нас сумасшедшими, — говорит Харпер.

Я собираю стрелы и наблюдаю за Харпер, делающей то же самое. Руки все еще будто покалывает от недавних к ней прикосновений.

— Расстроена? — спрашиваю я.

Она смотрит на меня и слегка пожимает плечами.

— Нет. Я не настолько горда, чтобы не признать: у тебя прекрасный дом. Кровать божественна, напор воды... Несложно будет прожить там целый месяц.

Эти слова заставляют уголки моих губ дрогнуть.

— Хорошо.

— Но я озадачена, — она вытаскивает последнюю стрелу из глубины сплющенного тюка. — Жаль, что не выиграла право задать тот вопрос.

Я облокачиваюсь на мишень. В воздухе стоит запах мокрой соломы, дождь холодный, но я не обращаю на это внимания.

— Задай вопрос, и я решу, могу ли на него ответить.

Харпер подходит ближе, сжимая в левой руке три стрелы. Наконечники направлены прямо на меня.

Она прищуривается.

— Ладно. Нейт Коннован... почему ты так добр ко мне?

Не тот вопрос, которого я ожидал.

Но определенно тот, на который не могу ответить.

Я провожу ладонью по подбородку, приподнимая бровь. Встречаю ее прямой взгляд и пытаюсь унять бешено колотящееся сердце.

— Это ты хочешь знать?

— Да. У меня есть одно подозрение, но не хочу, чтобы оно оказалось правдой, — Харпер медленно качает головой. — Поэтому хочу, чтобы ты сказал правду.

Ее взгляд пронзителен. Требователен. Я должен отвести глаза, сглотнуть горькую правду и отшутиться. Не хочу, чтобы оно оказалось правдой. Да не может Харпер догадываться. Не может знать, не может догадаться.

Дин так и не догадался.

Но она всегда была куда внимательнее.

— Не хочешь, чтобы оно оказалось правдой, — повторяю я вместо ответа. Слова выходят тише, чем должны бы, повисают в тяжелом, влажном воздухе.

Харпер коротко кивает.

— Если это из-за просьбы Дина или из-за надежды, что мы вновь сойдемся, — тогда мне не нужна такая дружба.

Облегчение накрывает так внезапно, что на секунду перехватывает дыхание. Головокружение накатывает стремительно, и я невольно улыбаюсь, наблюдая, как на ее лице тут же проступает легкая хмурость.

— Нет, — говорю я. — Я не надеюсь, что вы снова сойдетесь.

Поверь мне, хочется добавить, хотя от чувства вины изнутри жжет, как от кислоты. Это последнее, на что я надеюсь.

Харпер кивает, но складка между бровями полностью не исчезает.

— Хорошо. Раз так...

— Тебе не о чем беспокоиться, — я поднимаю стрелу, прокручивая ее между пальцами. — Кроме как о том, что ты проиграешь.

Она снова улыбается.

— Ну попробуй.

И лишь спустя полчаса, оказавшись в машине, промокнув до нитки и слушая, как Харпер, смеясь, пересказывает свои впечатления от вылазки, до меня наконец доходит, что, строго говоря, я ведь так и не сказал правду.

Дин действительно просил приглядеть за Харпер.

Но причина, по которой я согласился, не имела к нему никакого отношения.

11. Харпер

Сегодня четверг, практически неделя жизни у Нейта подошла к концу, и я наконец привыкаю. Во многом благодаря тому ощущению спокойствия, которое дает его дом. Кровать, похожая на чистое блаженство, мягкий ковер в спальне, маленький стол, который я обустроила под свой домашний офис. В крошечном магазинчике канцтоваров в центре Лондона я купила новый дневник — кожаный, с аккуратной разлиновкой, — и начала писать в него тем же вечером.

Дневник я веду с двенадцати лет.

Сам процесс всегда успокаивал, а сохранение ритуала был сродни заботе о себе. Поддерживать эту привычку — все равно что возвращаться себе и слышать собственные мысли вслух. Записывая, я часто по-настоящему понимала их... или меняла.

Мне нравятся два окна, выходящих на площадь