Развод. Гори все огнем - Иден Хол

мне виснет, будто я из мертвых восстал, а я не могу оторвать взгляд от Тани, которая уходит с Глебом дальше по коридору. Да, я узнал ее имя у соседки по палате. Казните меня сталкера!

У кабинета Горина они встают, пока отпирает дверь, и она бросает на меня короткий взгляд.

И там… разочарование?

Что?

Да нет же!

Показалось. С чего бы?

– Все, хватит, я живой, – снимаю с себя Лену, но она цеплючая, берет мое лицо в руки, вертит как свою собственность, рассматривая сходящую уже красноту от легкого ожога.

– Рус, что с тобой случилось? Это что ожоги? А с руками что? – с каждым вопросом градус ее истерики нарастает, и меня бьет наотмашь воспоминаниями нашей совместной жизни, когда после каждого сложного пожара я возвращался домой, чтобы все это выслушивать.

А если в больницу сам влетал, то начинался просто кромешный ад с заламыванием рук, обмороками, стенаниями и плачем. Сидением у кровати, будто каждый раз я безвозвратно умер. Не смогла Лена стать хорошей женой спасателя, ее саму все время надо было спасать.

От меня и моей работы.

А сейчас.

– Все нормально, – выпутываюсь, отнимаю руки, пока бинты не содрала своей «заботой».

– Не нормально! Что ты делал на пожаре? Мне командир новый позвонил и сказал, что тебя без сознания с ЧМТ увезли, где нормально?

– Лена! – одергиваю, – хватит! – Я чувствую, что теперь мы эпицентр всеобщего внимания в отделении, где невероятно скучно, потому что интернет плохо ловит, в телефонах не поторчишь. – Отойдем!

Тяну ее за руку в сторону двери на лестницу, толкаю и вывожу на площадку. Здесь светло, потому что есть окно, но Лене от этого только хуже, она опять рассматривает мое лицо, будто ищет следы того самого ЧМТ.

Или вменяемости.

– Ну что ты с собой делаешь, Руслан? Какой еще пожар? Я только выдохнула, что ты начал нормальную жизнь! – начинаются разборки.

Я, конечно, понимаю, что она и правда волнуется за меня, не чужие все же люди, шесть лет в браке, два года в разводе. Но мне это как серпом по… нервам. Нормальную жизнь? В смысле ту, что ей больше нравится? Ресторан это не опасно и денег намного больше, да?

– Обычный пожар, – вновь отталкиваюсь от ее рук, чувствуя жесткую неприязнь.

– Ты что тушить опять вышел? Добровольцем? А как же ресторан? – ну ни на минуту не замолкает, чтобы послушать. – Ты же ушел! Ты сказал, что навсегда! Руслан! – и опять впечатывается в мою грудь лицом, обнимает так, что ребра трещат, всхлипывает. Приехали.

Стою как болван с поднятыми руками, обниму, поймет по-своему. Но оттолкнуть не могу. Женщина. Глупая. Но что я с этим могу поделать?

Все же кладу руки на плечи, но не так, как на любимую женщину. Даже не так, как на… Таню, когда она обняла меня. Когда плакала.

Скорей как сестру. Бедовую.

– Никогда так больше не делай, – бормочет мне в грудь.

– Как так?

– Не возвращайся на пожары! Зачем это тебе? Я не переживу еще раз такое!

– Это не тебе решать! – воспламеняюсь я. – Захочу и буду возвращаться! Это моя жизнь! Ты в ней больше не участвуешь!

Оскорбленно вздрагивает, как от пощечины. Да, это было больно. Но не только ей!

Я знаю, что у нее свой постравмат, но и у меня свой.

У нее муж едва выкарабкался после взрыва на заводе, который тушил с командой. Ей звонили и сообщали, что я в реанимации и шансов, что выживу крайне мало. Там тоже была черепно-мозговая и отек мозга, и переломы, и полный фарш всего остального сопутствующего. Она сидела возле моей койки и прощалась навсегда, проклиная мою службу. Мое призвание!

Я не могу судить ее за то, что она пережила в те дни, когда я был на волоске от смерти. Но у меня тоже есть травма, которая разрушила наш брак окончательно! Я не сдох!

Восстановился всем чертям в аду назло! И пожертвовал ради нее самым ценным, что было в моей жизни! Я положил на алтарь нашей «любви» и семьи свою службу. Уволился из МЧС, сломав внутри себя то, что ей никогда не понять!

Перекроился, как чудовище Франкенштейна, чтобы соответствовать ее ожиданиям и не провоцировать ее страхи. Работу пытался найти безопасную, чтобы не видеть ее депрессий и истерик вновь. Чтобы не слушать, что у нас не выходит нормальная семья, что детей мы не можем рожать потому, что в любой момент их отца может не стать. А как она будет их одна тянуть?

Закрываю на мгновение глаза.

– Извини, Лен, – цежу сквозь зубы дежурную фразу. Но мне жаль только одного, что кому-то хватило ума позвонить именно ей и сообщить, что я пострадал. Да, экстренный список на случай отключки остался старым и это мой косяк. Но чтоб их всех!

Медленно расслабляет объятья. Чувствует, с какими эмоциями я извиняюсь.

– Я никогда не перестану о тебе беспокоиться, можешь злиться на меня сколько хочешь, – красиво считывает мое выражение лица. – Ты для меня самый близкий человек, и этого не изменить! Ты не представляешь, что я пережила из-за этого звонка!

Вот нахрена мне чувство вины? Ну его к черту!

– Лен, ты когда уже свою личную жизнь устроишь? – резко разворачиваю тему разговора в совершенно бесстыдных целях самозащиты. А как известно, лучшая защита – нападение. – Тебе не за кого больше беспокоиться? Заботиться? Ночами не спать?

Отводит глаза в сторону, закусывает нижнюю губу. Она красивая, черноволосая и белокожая, была моей нежной Белоснежкой, и все говорили, какая мы шикарная пара. Снаружи были красивыми, внутри сплошное уродство из-за душевных рубцов и шрамов, потому что рвали мы друг друга как бешеные росомахи.

– Я больше не твой муж! – напоминаю еще раз. – Два года уже как! А это значит, что тебе здесь делать нечего!

– Мы договорились остаться друзьями, – обнимает себя за плечи и обиженно отходит к окну.

Я взмахиваю разочарованно руками за ее спиной. Это был вынужденный компромисс, потому что когда я вырывался из ее цепких лап с выбором, на свободу или в петлю, уговорить удалось только так. Остаться друзьями. Общаться, как нормальные взрослые люди, не вспоминать былого.

Да вот не у всех получается не вспоминать.

Только я ее обманывать не могу и не хочу. Это не по моей части врать в глаза. Не люблю я ее больше, и никогда ничего не вернется, не шевельнется в сердце моем. Все. Наша любовь умерла в реанимации. Меня откачали, ее нет.

Только понял это не сразу.

Я