Ты будешь моей - Ева Малиновская

выяснять это на парковке и орать друг на друга как ненормальные — плохая идея.

Отец Марка смотрел на меня с тем же холодным интересом.

Мне очень не нравился этот взгляд.

Но я продолжала.

— Марк после драки. Он на обезболивающем. У него бок чёрный. Хотите доиграть этот цирк до скорой — пожалуйста. Но без меня.

И вот после этого стало тихо.

Совсем.

Отец Марка медленно выдохнул.

Потом посмотрел на сына.

Потом на меня.

Потом снова на сына.

— Садись в машину, — сказал он уже иначе. Без крика. Но от этого почему-то ещё тяжелее.

Марк не двинулся.

Я почувствовала, как он весь будто каменеет рядом со мной.

— Я сам доеду, — сказал он.

— У тебя нет выбора.

— Есть.

— Марк.

— Нет.

Они снова пошли на новый круг.

Я закрыла глаза.

На секунду.

Просто потому, что если бы не сделала этого, сама бы начала орать.

Когда открыла, приняла решение почти мгновенно.

Очень глупое.

Очень эмоциональное.

И, наверное, единственно возможное.

— Тогда он поедет со мной, — сказала я.

Оба повернулись ко мне.

Сразу.

— Что? — одновременно спросили они.

Я сама не успела толком подумать.

Просто сказала дальше:

— Я вызову ему другое такси. Или довезу с водителем. Или ещё как-нибудь. Но не сейчас. Не с вами. Потому что вы оба сейчас не в том состоянии, чтобы садиться в одну машину.

На лице отца Марка впервые мелькнуло что-то вроде настоящего удивления.

Марк уставился на меня так, будто я только что ударила молнией по асфальту.

Прекрасно.

Теперь и я псих.

— Ника, — начал он.

— Молчи.

— Что?

— Просто молчи одну минуту, Громов. Одну. Это рекорд будет.

Он замолчал.

Чудо.

Я посмотрела на его отца.

— Я не знаю, какие у вас отношения, и лезть не собираюсь. Но сейчас он в таком виде не поедет с вами.

Мужчина долго смотрел на меня.

Слишком долго.

Потом вдруг спросил:

— И кто вы ему такая?

О, вот это уже было мерзко.

Я почувствовала, как Марк рядом дёрнулся.

Но ответила сама.

— Человек, который не хочет, чтобы ваш сын сегодня добил себя окончательно.

И, кажется, именно этот ответ его отцу совсем не понравился.

Он усмехнулся.

Очень холодно.

— Понятно.

Марк шагнул вперёд.

— Я сказал, тебе ничего не понятно.

— Замолчи.

— Нет.

— Хорошо, — резко сказал его отец. — Хочешь валять дурака — валяй. Но завтра в десять ты будешь дома. И без фокусов.

— Посмотрим.

— Нет, Марк. Не “посмотрим”.

Он открыл дверь машины и добавил уже тише, но так, что по коже пошёл холод:

— И подумай очень хорошо, чего тебе будет стоить этот новый каприз.

После этого сел за руль, хлопнул дверью и уехал так же резко, как появился.

Только фары скользнули по мокрому асфальту — и всё.

Парковка снова стала тихой.

Слишком тихой.

Я стояла и чувствовала, как у меня дрожат руки.

И как всё внутри до сих пор гудит после этого разговора.

Рядом тяжело дышал Марк.

Я посмотрела на него.

На разбитую губу.

На тёмный взгляд.

На то, как у него сжаты кулаки.

— Марк...

Он резко отвернулся.

Провёл рукой по волосам.

Потом ударил ладонью по крыше своей машины.

Не сильно.

Но зло.

Очень.

— Чёрт.

Я вздрогнула.

И почему-то именно этот короткий срыв, не драка, не резкость, не наглость — а один-единственный удар по металлу — вдруг показался страшнее всего остального.

Потому что в нём было слишком много настоящего.

Слишком много того, что он обычно не показывает.

— Эй, — сказала я тише.

Он не ответил.

Я подошла ближе.

Осторожно.

Будто к раненому зверю, который может либо отступить, либо сорваться.

— Марк.

Он наконец повернулся.

И в глазах у него было столько злости, усталости и какого-то дикого внутреннего напряжения, что у меня всё сжалось.

— Не смотри на меня так, — сказал он хрипло.

— Как?

— Будто тебе меня жалко.

Я замерла.

Потому что он попал.

Точно.

— Мне не жалко тебя, — соврала я.

Он коротко усмехнулся.

— Врёшь.

Я закатила глаза почти автоматически.

— Даже сейчас?

— Особенно сейчас.

И почему-то именно это меня добило окончательно.

Я шагнула к нему и, не давая себе времени думать, обняла.

Сама.

Резко.

Неловко.

Сердцем вперёд, как в пропасть.

Просто потому, что в эту секунду это было единственное, что казалось правильным.

На миг он будто окаменел.

Совсем.

Я даже успела подумать:

всё, Ника, поздравляю, ты окончательно сошла с ума.

Но в следующую секунду Марк выдохнул — рвано, тяжело — и его руки сомкнулись у меня на спине.

Крепко.

Очень.

Так, что я сразу почувствовала, как он дрожит.

Совсем чуть-чуть.

Но дрожит.

И вот тогда у меня внутри что-то оборвалось окончательно.

Потому что ни в одном их разговоре, ни в одной перепалке, ни в одном взгляде я не видела его таким.

Настоящим.

Живым.

Без брони.

— Ника... - выдохнул он мне в волосы.

Я только сильнее вцепилась пальцами в его толстовку.

И это было уже не про жалость.

Вообще нет.

Это было про что-то намного опаснее.

Намного.

Глава двадцатая

Я не знаю, сколько мы так простояли.

Секунду.

Минуту.

Вечность.

Время вообще исчезло.

Остался только холодный воздух, мокрый свет фонаря, его руки у меня на спине — слишком крепкие, слишком горячие даже через ткань куртки — и этот странный, тяжёлый стук внутри, от которого дрожали колени.

Я сама его обняла.

Сама.

И теперь уже поздно было делать вид, будто это случайность.

Я чувствовала, как Марк дышит мне в волосы.

Слышала этот рваный выдох.

И от понимания, что он сейчас держит меня так, будто я — единственное, за что он вообще держится этой ночью, у меня внутри всё переворачивалось.

Это было страшно.

И совсем не похоже на нас.

Никаких подколов.

Никакой игры.

Никакой привычной войны.

Только он.

И я.

И слишком много правды в этом молчании.

Я первая поняла, что если не отступлю сейчас, дальше будет уже не остановиться.

Поэтому медленно подняла голову.

Очень медленно.

И сразу пожалела.

Потому что его лицо оказалось слишком близко.

Слишком.

Разбитая губа.

Тень от ресниц.

Тёмный взгляд, от которого у меня просто перестало нормально биться сердце.

Марк смотрел на меня так, будто всё остальное перестало существовать.

Совсем.

Я сглотнула.

И почувствовала, как его руки на моей спине чуть