Развод с драконом. Хозяйка его сгоревшей клятвы - Лилия Романова

Но почему-то меня это не радовало.

Ближе к полуночи дом Дарров не спал.

Этого я тогда не знала. Узнала позже, когда часть этой ночи стала новым узлом в деле нашей сгоревшей клятвы. Но сейчас, вспоминая, я ясно вижу то, чего не видела глазами: тёмный главный зал, где родовой огонь всё ещё горит неровно; Сайлу, требующую немедленно закрыть архивы южного крыла; Иллару, уехавшую к Вейнам под предлогом усталости; Кайрена, который впервые за долгое время не слушает ничьих объяснений.

Он велел принести мои вещи.

Не подаренные домом платья. Не украшения, которыми меня можно было украсить и так же легко лишить. Личные шкатулки. Письма. Старую ленту. Маленький серебряный гребень матери.

Сайла спорила.

Говорила о чести рода, проверке, опасных записях, благоразумии.

Кайрен, как мне потом передали, ответил всего одной фразой:

— Вы уже достаточно решали за неё.

В его кабинете вещи поставили на стол.

И среди писем, которые я писала тёте, среди старых открыток, приглашений и записей по хозяйству, оказалась запечатанная тонкая пластина в тёмно-синем конверте.

Мой почерк.

Его имя.

Кайрену Дарру. Лично. До передачи в Палату.

Он долго смотрел на неё, прежде чем вскрыть.

Письмо было старым. Не вчерашним. Не тем, которое можно было написать после обиды или страха. Я отправила его за неделю до развода — в тот день, когда впервые увидела чужую отметку на внутренней записи брачной клятвы и попыталась предупредить мужа.

Я писала ему, что в доме кто-то меняет порядок доступа к южному крылу.

Что мои запросы в Палату возвращаются без ответа.

Что Иллара слишком хорошо знает то, чего не должна знать женщина, ещё не связанная с родом Дарров.

Что я боюсь не за себя, а за нашу клятву.

Он якобы никогда не получал этого письма.

А той ночью нашёл его в своих руках — с целой печатью, которую никто не вскрывал.

И впервые, наверное, понял: я не молчала.

Это он меня не услышал.

Глава 8

Письмо, которое украли до развода

Утро пришло тихо.

Не добрым — просто тихим.

После вчерашнего Совета, толпы у дверей и пепельного испытания я ожидала чего угодно: нового вызова, стука распорядителей, крика в переулке, очередного знака Палаты на двери. Но дом Неры молчал. За окном серел ранний свет, внизу кто-то осторожно открывал ставни, на лестнице скрипнула одна-единственная ступень и снова затихла.

Пепельная чаша в центре комнаты горела ровно.

За ночь я несколько раз просыпалась и смотрела на неё, боясь, что она погаснет. Не потому, что хотела удержать силу любой ценой. Я всё ещё не знала, что делать с этой силой. Но если бы чаша погасла, это означало бы, что вчерашний день был зря. Что Элира Сайрен снова останется одна против рода. Что Совет легко закроет Дом пепельных клятв. Что Иллара улыбнётся, опустит ресницы и скажет: «Как жаль, что госпожа Мирана не выдержала».

Чаша не погасла.

Она ждала.

Как будто теперь ожидание стало главным свойством моей жизни.

Я сидела у стола, перебирая тонкую пластину от Орена. На ней всё ещё светились слова: Не принимайте клятвы в одиночку. Хранитель Орен прибудет утром.

Утро уже наступило.

Орен не пришёл.

Вместо него пришёл Кайрен.

Я поняла это раньше, чем он постучал. Внизу не было тяжёлых ударов, как вчера. Не было голоса, который сразу пытался поставить дом на место. Только короткий разговор с Нерой, слишком тихий, чтобы разобрать слова. Потом шаги на лестнице.

Медленные.

Сдержанные.

Не командующие.

Я не встала.

Если он пришёл снова требовать, пусть увидит: я больше не поднимаюсь при одном звуке его шагов.

Стук в дверь был негромким.

— Мирана.

Я посмотрела на дверь.

На ней всё ещё горели две строки: Хозяйка принимает тех, кого предали огнём и Хозяйка не уходит, когда к её дверям приходят с ложью. Между ними пульсировал знак пепельной чаши.

— Входи, — сказала я.

Кайрен вошёл не сразу. Сначала дверь открылась на ладонь, будто он проверял, имеет ли право переступить порог. Вчера он бы не задумался. Вчера он вошёл бы так, как привык входить всюду: уверенно, сразу занимая пространство. Сегодня остановился у порога и только после короткой паузы вошёл полностью.

На нём был тёмный камзол без плаща. Волосы убраны не так безупречно, как обычно, у виска выбилась прядь. Серебряный знак Дарров на груди потускнел ещё сильнее, а трещина в его огненном отражении стала заметнее. Но больше всего я смотрела не на знак.

На его руки.

В них он держал тёмно-синий конверт.

Старый. Узкий. Запечатанный уже вскрытой огненной печатью.

Я узнала его сразу.

Не умом — пальцами. Так узнают вещь, которую когда-то держали ночью над письменным столом, долго не решаясь отправить, потому что каждое слово в ней могло стать последней попыткой спасти то, что уже трещало.

У меня похолодело внутри.

— Откуда у тебя это?

Кайрен опустил взгляд на конверт.

— Из твоих вещей.

Я медленно поднялась.

— Моих вещей, которые ваш род забрал под опись?

Он не стал защищаться.

— Да.

Это короткое «да» прозвучало хуже любого оправдания. Потому что за ним не было привычного «но». Не было объяснения, что так требовал порядок, что Сайла действовала ради чести рода, что мои письма могли содержать что-то опасное.

Просто да.

— Я приказал вернуть всё, что принадлежит тебе, — сказал он. — Личные письма, гребень, платье, ленту. Их принесут сегодня.

— Приказал?

— Да.

— Как глава рода?

Он выдержал мой взгляд.

— Как человек, который слишком поздно понял, что не имел права позволить их забрать.

Я сжала пальцы на краю стола.

Пепел на ладонях отозвался слабым теплом, будто напоминал: осторожно. Не всё, что звучит как признание, становится искуплением.

— Ты пришёл из-за письма.

— Да.

Он сделал шаг, но остановился, не доходя до пепельного круга в центре комнаты. Не потому, что боялся огня. Потому что наконец понял: в этом Доме границы ставлю не только я, но и то, что выбрало меня.

— Можно? — спросил он и кивнул на стул у стены.

Я почти не узнала его в этом вопросе.

Можно.

В доме Дарров он никогда не спрашивал, может ли сесть в моей комнате. Да и комната никогда не была по-настоящему моей: двери открывались, слуги входили, Сайла считала допустимым проверять шкафы, а Кайрен — обсуждать дела в любое время, если они касались рода.

Здесь он спросил.

И от этого стало не легче, а больнее. Потому что уважение, появившееся после унижения, всегда опаздывает.

— Садись.

Он