Развод с драконом. Хозяйка его сгоревшей клятвы - Лилия Романова

принимать новые спорные клятвы без присутствия представителя Палаты и свидетеля Совета. Толпа у её дверей должна быть разогнана. Любые обвинения в проклятии дома Дарров до окончания проверки считать неподтверждёнными.

Это было не победой.

Но и не поражением.

Я выдохнула только тогда, когда поняла, что всё ещё стою.

— Что касается госпожи Вейн, — продолжил Велар, — ей предписывается оставаться в пределах столицы до выяснения обстоятельств появления у брачной пластины.

Иллара склонила голову.

— Разумеется.

Она произнесла это так мягко, что любой другой услышал бы покорность.

Я услышала расчёт.

Слушание завершилось не сразу. Совет ещё спорил о порядке архивной проверки, Орен настаивал на праве Палаты поднять полную запись без участия родов, Вейны требовали присутствия своего наблюдателя, Сайла пыталась говорить за дом Дарров, пока Кайрен не остановил её одним взглядом.

Я почти не слушала.

Пепел на моих ладонях стал тяжёлым. Не физически — иначе. Будто испытание не только показало образ, но и вытянуло из меня всё, что держало спину прямой. Мне хотелось уйти. Не гордо. Не красиво. Просто уйти туда, где не надо стоять перед старшими родами и слышать, как они обсуждают мою силу так, будто это новый опасный предмет в их общей комнате.

Когда нас наконец отпустили, я направилась к выходу одна.

Кайрен догнал меня у боковой галереи.

— Подожди.

Я остановилась.

Не потому, что он попросил. Потому что устала идти быстрее, чем боль.

Галерея была пустой, узкой, с высокими окнами, за которыми сгущались сумерки. Серебряные чаши Совета горели вдоль стен ровным холодным светом. Здесь не было толпы, не было Иллары, не было старших родов. Только мы и отражения в тёмном стекле: бывшая жена с пеплом на руках и дракон, который слишком поздно начал смотреть.

— Что ты хочешь услышать? — спросила я.

Он остановился в нескольких шагах.

Ближе не подошёл.

Заметил границу.

Или вспомнил, как пепел заставил его отступить утром.

— Я хочу понять, когда она была в Палате.

— За день до развода. Огонь показал.

— Я не об этом. — Он провёл рукой по волосам, ломая свою безупречную собранность. — Я хочу понять, как она могла попасть к пластине. Доступ был закрыт.

— Мне тоже много чего было закрыто, Кайрен. Но другим, как оказалось, двери открывались легче.

Он вздрогнул едва заметно.

— Я не давал ей такого права.

— Но она стояла у алтаря.

— Я не знал.

— А мне от этого должно стать легче?

Он посмотрел на меня, и в его глазах впервые за эти дни не было ни приказа, ни раздражения, ни попытки сразу найти правильный ответ.

Только растерянность.

Мужчина, который привык управлять огнём, домом, родом и чужими жизнями, вдруг оказался перед простой вещью: «я не знал» не отменяло того, что он сделал.

— Мирана, если она действительно вмешалась…

— Если?

Он замолчал.

Я кивнула, будто так и думала.

— Ты всё ещё ищешь дверь, через которую можно выйти и не увидеть себя в этой истории.

— Я не защищаю её.

— Нет. Ты защищаешь прежнего себя. Того, кто решил, что я заслужила стоять в Палате перед свидетелями и слушать, как ты называешь наш брак ошибкой.

Он побледнел.

Не сильно. Кайрен умел держать лицо. Но я увидела.

— Я был уверен…

— Вот именно.

Слова вышли тише, чем я ожидала. И от этого прозвучали страшнее.

Я не хотела кричать. Крик дал бы ему возможность защищаться. А мне больше не нужно было доказывать, что мне больно.

— Самое страшное не то, что ты ушёл, — сказала я. — И даже не то, что выбрал другую. Самое страшное — то, как легко ты решил, что я заслужила унижение.

Он будто окаменел.

Не от злости.

От удара, к которому нельзя было подготовиться.

Я видела, как эта фраза проходит сквозь его привычную броню. Не разбивает её сразу, нет. Такие мужчины не ломаются от одного слова. Но она вошла туда, где он не мог отдать приказ, не мог возразить законом, не мог сослаться на род, Палату или Совет.

Туда, где оставался только он.

И его выбор.

Кайрен открыл рот, но ничего не сказал.

Я ждала недолго. Не из жестокости. Просто у меня больше не было сил стоять перед ним и надеяться, что на этот раз он найдёт правильные слова.

— Не нужно сейчас просить прощения, — сказала я. — Оно прозвучит слишком удобно. Сначала узнай, кто и зачем помог тебе поверить в мою вину. Потом решай, с чем ты готов жить.

Я развернулась и пошла к выходу.

Он не остановил.

Только у дверей галереи я услышала его голос:

— Твои письма вернут.

Я остановилась на мгновение.

— Не как милость, Кайрен. Как то, что вы не имели права забирать.

— Да, — сказал он после паузы. — Как то, что мы не имели права забирать.

Я не обернулась.

Если бы обернулась, возможно, пожалела бы его.

А я ещё не хотела.

К Дому пепельных клятв меня сопровождали двое распорядителей Палаты. Толпы у двери уже не было. Совет выполнил хотя бы это: переулок очистили, слухи не исчезли, но отступили за углы, в щели окон, в шёпот за ставнями.

Нера встретила меня у входа.

— Жива?

— Пока да.

— Победила?

Я посмотрела на дверь, где всё ещё горели слова о тех, кого предали огнём.

— Нет. Но меня не выгнали.

— Для Совета это, считай, победа.

Я поднялась к себе и впервые за день позволила себе сесть. Пепельная чаша в центре комнаты горела спокойно. Дом будто ждал меня. Не спрашивал, что решил Совет. Не требовал силы. Просто был.

На столе лежала тонкая пластина Палаты. Я подняла её.

До завершения архивной проверки Дом действует под наблюдением. Хранитель Орен прибудет утром. Не принимайте клятвы в одиночку.

Внизу, мельче:

Испытание было честным. Берегите силы.

Я положила пластину обратно.

Силы.

Странное слово. За последние два дня все говорили о моей силе так, будто она была оружием, угрозой, возможностью, правом. И только сейчас я поняла: сила тоже устаёт. Особенно если выросла из боли.

Ночью я долго не могла уснуть.

За окном стихали шаги. Нера запирала двери. Где-то в соседней комнате тихо разговаривали жильцы. Пепельный знак на стене мерцал ровно, и от этого в комнате было не темно, но и не светло. Между.

Как я.

Я думала о руке Иллары у алтаря. О её слезах. О том, как Кайрен смотрел на неё, желая поверить, и как потом смотрел на меня в галерее, будто впервые увидел не обвинение, а последствия своего решения.

Я сказала ему правду.

И она ранила