Невеста безумного тирана: Спасти злодея. Книга 1 - Валентина Зайцева

воздух пристройки кусает мои плечи. Моя рука осторожно коснулась спутанной, всё ещё влажной от талого снега шёрстки котёнка, и ласково почесала за ушком. Малыш тут же перестал скулить и, издав тихий вздох, жадно прильнул к моей теплой ладони. «По крайней мере, у кота совесть чиста», — меланхолично подумала я.

— Принесите ещё два тёплых одеяла. Соорудите для кота тёплое гнездо, чтобы он не мешался под ногами, — я почувствовала, как на губах против воли промелькнула едва заметная тень мягкой улыбки, но тут же поспешно подавила её и холодно взглянула на Каллума, чье присутствие ощущалось как натянутая струна. — И проследите, чтобы этот человек не замёрз насмерть до рассвета. Будет крайне досадно, если мои усилия пропадут даром.

Слуга смекнул всё без лишних слов, оценив мой ледяной тон, и поспешил выполнять указания, стараясь не скрипеть половицами.

В тусклом, колеблющемся свете масляной лампы Каллум не сводил с меня своего слабого, но пронзительно-пристального взгляда. Его губы, сухие и потрескавшиеся, едва заметно дрогнули, будто он отчаянно хотел что-то сказать или просто убедиться, что я не плод его горячки.

Но я резко поднялась, обрывая его на полуслове, не давая ни единого шанса на диалог. Меховая оторочка моего дорогого плаща мягким нимбом обрамляла лицо, делая его в глазах окружающих, должно быть, ещё более надменным, безупречным и бесконечно далёким от их проблем. Настоящая ледяная принцесса в декорациях бедняцкой лачуги.

— Я не могу оставить тебя здесь надолго, — спокойно и сухо произнесла я, глядя куда-то поверх его головы. — Как только метель утихнет и дороги станут проездными, ты должен немедленно уйти. Ищи себе любое другое пристанище на задворках империи, но в поместье Валериус тебе не место. Нам и так хватает врагов, чтобы заводить себе ещё и сомнительных постояльцев.

Больше я не проронила ни слова, опасаясь, что моя решимость даст трещину. Развернувшись, я вышла из пристройки, не оглядываясь на кровать, где остался мой личный кошмар. За моей спиной потянулись десять слуг с фонарями в руках — в глубокой ночи, среди завываний яростного ветра и бесконечной снежной круговерти, их огни казались ослепительной, торжественной рекой света, уносящей меня прочь от этого безумия. «Красивый уход — это всё, что мне осталось в этой жизни», — горько усмехнулась я про себя, исчезая в темноте главного коридора.

* * *

Каллум Рейн

Я долго провожал взглядом эту грациозную, благородную фигуру, пока ослепительная река света от фонарей её свиты не начала тускнеть, превращаясь в далёкую, пульсирующую точку, а затем и вовсе не исчезла за поворотом, оставив меня в безмолвной, торжественной темноте. Мои глаза, казалось, вобрали в себя всю черноту этой проклятой ночи.

Признаться, даже будучи ко всему готовым и научившись ожидать от людей только удара в спину, я не смог скрыть мимолётного изумления, когда там, под заснеженным навесом, она решительным жестом откинула вуаль. Тогда я впервые по-настоящему увидел её лицо. В Обители Желаний я видел сотни признанных красавиц, но все они были лишь напуганными птицами в золотых клетках, чьи перья пахли дешёвым вином и страхом. Их густой, тяжёлый грим не мог скрыть онемевшей, выжженной дотла пустоты в их душах. Эта девушка была иной. Естественная, почти вызывающая, чистая красота, которая затмевала тысячи фальшивых огней столицы, не нуждаясь в румянах, белилах или одобрении толпы. Она была как первый подснежник, пробившийся сквозь труп врага — такая же прекрасная и такая же неуместная.

Но я ей не нравился. О, я чувствовал это кожей, каждой порой своего израненного тела. Это не было обычное презрение знатной дамы к рабу — это было нечто более изысканное и опасное.

В её отношении ко мне крылось странное, необъяснимое противоречие, которое заставляло мой пульс ускоряться. Каждый раз, когда она смотрела на меня своими сложными, невероятно глубокими глазами, мне казалось, что она видит не меня, а чью-то чужую, зловещую тень. Какое-то привидение из своего самого страшного кошмара. Она смотрела на меня так, словно я уже совершил все свои будущие преступления и она просто ждёт, когда я начну. Задержаться подле неё надолго будет куда сложнее, чем я представлял — эта девушка видит во мне монстра ещё до того, как я сам успел им стать. Какая ирония.

Мои раздумья прервали торопливые, шаркающие шаги за дверью. Я мгновенно подобрался, всё моё тело натянулось, став чутким и смертоносным, как затаившийся в кустах зверь на охоте, но внешне я остался лежать абсолютно неподвижно, лишь слегка прикрыв глаза. Это был слуга. Он вошёл, громко и раздражённо проклинал мороз, свою никчёмную судьбу и, вероятно, меня. Со словами «навязался на нашу голову» он небрежно швырнул на мою кровать старое, пахнущее пылью ватное одеяло и, пару раз дёрнув его для вида, поставил на щербатый стол чайник с чаем и две булки.

То ли от врождённой лени, то ли из брезгливого отвращения к «бродяге», он даже не удосужился плотно закрыть за собой дверь. Деревянная створка теперь жалобно и ритмично билась о косяк под резкими порывами северного ветра, запуская внутрь ледяные иглы снега. Мой взгляд окончательно заледенел. Я начал медленно, ритмично постукивать костлявыми пальцами по краю кровати — моя старая, дурная привычка, когда я взвешиваю в уме ценность чьей-то жизни. «Интересно, — подумал я с оттенком безумного веселья, — сколько секунд он будет хрипеть, если я пережму ему сонную артерию этими самыми булками?»

Котёнок в углу, изголодавшийся и продрогший до костей, внезапно осмелел. Видимо, инстинкт самосохранения у него работал хуже, чем у меня. Он неуклюже вскарабкался на стол и вцепился крошечными зубками в булку. Я протянул руку — молниеносно, как бросок кобры — и резко схватил маленькое существо за шкирку. Малыш замер, его зрачки сузились в тонкие черные нити, а шёрстка встала дыбом — он почуял во мне зверя куда более опасного и древнего, чем простой голод.

— Будешь дёргаться или шуметь — сверну шею, — прохрипел я в пустоту комнаты.

Маленький комок затрепетал в моей руке, его крохотное сердце колотилось с безумной частотой, а затем он затих, признавая мою абсолютную волю. Я бросил его на старое одеяло, словно мусор, и больше не обращал на него внимания. Перевернувшись на бок, я закрыл глаза, позволяя ледяному сквозняку из полуоткрытой двери жадно кусать мою кожу. Боль в сломанных рёбрах была сейчас единственным, что привязывало меня к реальности и напоминало о том, что я всё ещё, к сожалению, жив.

Масляная лампа, издав последний предсмертный всхлип, погасла. Гробовая, ледяная тьма поглотила всё вокруг.